Даниил Крамер: «Дурак не знает, что он дурак»

Антон Ковальский: Здравствуйте! Сегодня у нас в гостях народный артист России, пианист, джазмен Даниил Крамер. После небольшого перерыва он приехал в Сургут с фестивалем «Снежный джаз».

Фото: sfil.ru

Первый вопрос. Вас больше ассоциируют с джазом, но вчера вместе с симфоническим оркестром вы играли классику. Понятно, что это ваш постоянный опыт. Но в чем заключается сама задумка сочетать классическую музыку с нотами джаза?

— Ребята, знаете, когда я начинал свою деятельность, меня все время преследовала одна фраза. Поскольку я всю свою жизнь был «классиком», до того, как стал джазу обучаться, меня преследовала фраза: «Это не джаз». Я долгое время воспринимал эту фразу как ругательство в свой адрес — в общем, справедливо. А потом, когда я кое-что понял в этой жизни и в музыке, когда издал свой диск с квартетом Глинки, я в предисловии к нему лично написал: «Это не джаз», а потом еще написал: «Это и не должно им быть».

Дело в том, что я играю музыку, я вырос как музыкант. И, честно говоря, я перестал видеть разницу между джазом и классикой. Я просто владею и тем, и тем, насколько мне это дано. Я владею классикой и играю ее. И она производит, как вы вчера, наверное, убедились, она производит не меньшее впечатление, чем джаз, если ты знаешь, как это сделать. И джаз может быть скучным, и классика может быть скучной, и от классики могут люди вопить от восторга, и от джаза, и от рока, и от чего угодно. Музыка есть музыка.

Поэтому имея в виду джазовый фестиваль, не как фестиваль только мейнстрима (только этого основного течения), а как фестиваль всего, что имеет отношение к джазу, я отдаю себе отчет, что к джазу имеет отношение, например, такой термин, как Third Stream (третье течение), то есть соединение классики и джаза, что, собственно, я вчера и продемонстрировал в одном из видов кроссовера — прямое соединение концерта Моцарта, современной композиции с элементами джазовой мелодики (имеется в виду Александр Розенблат на тему Гершвина) и эстрадного джаза. Это потому, что джазом то, что делал Цфасман, назвать нельзя в полном современном смысле слова. Потому что это эстрада, джазированная эстрада, но это тоже то, из чего состоит музыка.

Юрий Нуреев: Вы возите с собой специалиста-звукорежиссера или работаете с местными?

— Пока нет, работаю с местными. В двух третях случаев уже удачно, потому что, должен сказать, общий уровень звукорежиссуры на концертных сценах явно повысился, стал профессиональным. Мне не хочется класть на приглашающие стороны такую нагрузку, как личный звукорежиссер. Потому что все же в результате ложится на слушателей, которые будут платить дороже за билет, а я этого не хочу. Я хочу сделать фестиваль как можно более доступным.

Есть люди, которые гордятся тем, что дорого платят за билет, но я хочу, чтобы пришло много людей и чтобы им это не стоило кровно заработанных денег. Мне не нравится, когда билеты слишком дорогие. Я считаю это аморальным.

Ю.Н.: Такая просветительская миссия…

— Я не просветитель, я просто хочу, чтобы как можно больше людей увидело то, что я привожу. Поэтому я аккуратно отношусь и к собственным гонорарам, и ко всем накладным расходам, которые я навешиваю. Поэтому я не вожу с собой звукорежиссера, хотя иногда это бы не помешало.

А.К.: Часто на концертах… Не часто, а всегда на концертах вы эмоциональны. То есть довольно-таки… Вчера мы заметили, что вы даже подпеваете себе, когда играете. Насколько это важно для вас? То есть вы сможете не подпевать, например?

— Нет, не смогу! (Смеется)

А.К.: То есть, что вы вкладываете в это…

— Ничего не вкладываю.

А.К.: То есть это само по себе происходит?

— Абсолютно. Вы же дышите сами по себе. Ну вот попробуйте не дышать. Посмотрим, насколько вас хватит! (Смеется) Для меня это то же самое, что дыхание. Бенсон (Джордж Бенсон, американский джазовый гитарист. — Прим.ред), кстати, когда-то сказал: «Я не могу сыграть то, что я не могу спеть». Я прекрасно понимаю, почему он это сказал. Потому что мне когда-то дали такой совет: «Научись играть только то, что рождается у тебя в животе и просится наружу».

Ю.Н.: Ну, кстати, Бенсон и на записях себе подпевает даже…

— Вы не видели, как меня однажды в Париже глушили! Это надо было видеть, что там творилось. (Улыбается) Звукорежиссер пришел… У меня был сначала живой концерт, а потом live record (запись концерта — Прим.ред.) на следующий день. Значит, звукорежиссер пришел, послушал мой живой концерт в зале, и на следующий день, когда я пришел играть, то увидел, что он сделал какие-то кронштейны, поставил их в рояль. На эти кронштейны он поставил большую фанерную доску, обитую с двух сторон мягким войлоком. А вот за этой доской поставил микрофоны. Все мое пение упиралось в эту доску… Дальше. Под мою ногу… мой стул стоял на мягком ковре, а под педалью был положен еще один коврик и безжалостно пришпилен к этому мягкому ковру скотчем. В результате мне даже трудно было играть. Я привык к звуку ноги… Но он меня просто заглушил, как в комнате для сумасшедших, все было обито мягким…

Ю.Н.: То есть из записи исключили пианиста, получается!

— Ничего! Я, когда в раж вошел — на записи все равно было слышно! (Улыбается)

А.К.: Пробились через все заслоны! (Улыбается)

Ю.Н.: Как раз по поводу записей вопрос. Я на одном из концертов в ваш предыдущий приезд был. Под впечатлением остался, естественно. И решил посмотреть, какие диски можно послушать. Но, естественно, не нашел ни одного. Полез в интернет, что-то там попытался скачать, но оказалось, что дискография не такая обширная…

— Да, я пишу немного. Я не могу писать по диску в год. У меня не получается, потому что каждый диск — это очень долгая работа. Основные мои диски… Есть пара «лайфов» (концертные записи. — Прим.ред.). Сюда я привез только что выпущенные. Сегодня отдам на продажу. В первый раз, кстати. Это диск дуэта live из Екатеринбурга с Ваагном Айрапетяном, прекрасным армянским пианистом. Диск c квартетом Глинки, который был издан «Богемой» (Boheme Music — фирма звукозаписи, в начале 2000-х издававшая джазовые записи. — Прим.ред.). Но, понимаете, все эти диски продаются не то, чтобы за день, но быстро…

Вот недавно был выпущен первый в моей жизни New Vinyl (виниловая пластинка All Inside. — Прим.ред). Это я вообще загордился, да. (Улыбается) Выпущен был пробный тираж — 500 экземпляров. Я пока не знаю, как там с продажами, но видел, что мне их уже приносят на автографы. Есть также диск, который я записал в Париже, на студии у Дидье Локвуда (французский скрипач. — Прим.ред), и Live in Dreux, из фестиваля в городе Дрё во Франции. Вот это основные диски. Есть еще изданные со Стивом Блейром. Это было издано в Новосибирске… В общем, у меня есть дисков 10 или 12, хотя должно было быть 25-30 как минимум.

Ю.Н.: Ну да, если посмотреть на тех же американских товарищей, то…

— Да-да, но я так не могу. Это не мое. Если я пишу диск, сначала этому предшествует пара лет работы, потом еще минимум год «обыгрыша» программы, а потом еще запись. И еще не факт, что я эту запись пропущу!

Ю.Н.: А как записываете? Просто как концерты обычные или в студии?

— По-разному. Иногда бывают такие удачные «лайфы», как, например, с Ваагном… Я сказал: «Ой, я боюсь, я не буду издавать, я не знаю, как там получилось. Вдруг какая-нибудь фальшивая нота?». Ваагн на меня посмотрел и сказал: «Так. Я забираю. Я все сам это буду делать и только потом тебе покажу». (Смеется) Вот как он раскрутил меня на это издание!

А.К.: Это как история с Велимиром Хлебниковым, поэтом, который писал стихи, а у него издатели просто забирали все из рук, чтобы он не дай бог не сел переписывать все...

— Вот это как раз моя история!

Ю.Н.: Нет предела совершенству, называется…

— Это абсолютно про меня, потому что у меня тоже иногда буквально выдирают: «Отдай!» (Кричит)

Ю.Н.: А вот, кстати, из современных или может быть даже каких-то классических пианистов, для вас кто непререкаемый авторитет?

— Вообще таких нет. Непререкаемых авторитетов никому не рекомендую иметь. Те, кто это делают, превращают себя в адептов.

Ю.Н.: Светят отраженным светом, судя по всему…

— Смысл? Теряется собственное «я».

А.К.: Вы говорили, что пианисты в России (когда мы ехали сюда)… Екатерина Мечетина нравится…

— Очень нравится. Катя Мечетина нравится, Саша Гиндин. Луганский — очень. Я думаю, что это сейчас лидеры. Очень музыкальные, продвинутые. Я их обожаю. С Катей Мечетиной знаком меньше, с Сашей мы дружим и даже есть мысль вместе поиграть. Мне очень жалко, что не стало Николая Петрова — с ним тоже была мысль сыграть, но не успели.

А вот что касается непререкаемых авторитетов… Есть просто любимые. Но даже у тех, кого я люблю, есть вещи, которые мне не нравятся. А непререкаемость — это прерогатива бога. А есть ли он в том виде, о котором нам рассказывают, мне неизвестно!

А.К.: У некоторых джаз ассоциируется, к сожалению, с тем, что кто-то в кабаке играет. То есть, естественно, вы как человек, который сделал проект «Джаз в академических залах», наверное, к этому крайне негативно относитесь. К восприятию, что джаз — это кабаки. Ну вообще, уместно джазовому музыканту играть в таких условиях?

— Я не играю, но абсолютно лояльно отношусь к фразе: «Не судите да не судимы будете». Есть музыканты, которым это нравится и которые делают это. Пуркуа бы и не па? Почему, собственно, нет? А кто тогда будет этим заниматься? Есть такой термин — сервисная музыка, — она обязана быть. Музыка сопровождает нас всюду, всю нашу жизнь: когда мы рождаемся, когда мы умираем, женимся, едим. Для некоторых она есть в отелях, даже когда в туалет ходят. И там музыка нас сопровождает, тихая, классическая.

А.К.: Как-то мы были в Екатеринбурге, в одной гостинице играл рок такой старенький. Причем везде: в лифте едешь — включается, в туалет заходишь — включается…

— Сервисная музыка, тем более, если она хорошо исполнена — да. Ну а что касается кабака, то не к кабаку лично у меня претензии… У меня огромное опасение, и даже не опасение, а очень мрачные мысли по поводу того, что называется современным русским шансоном. Мне кажется, это сейчас самая страшная штука, которая грозит последствиями, которые люди, не имеющие отношения к музыке, даже представить себе не могут. Ведь вы вот, например, не будучи музыкантами, вряд ли отдаете себе отчет в том, какое именно влияние музыка оказывает на вашу психику, на ваше формирование и на ваш IQ.

А.К.: Примерно предполагаем. Я с детства думал, что музыка оказывает непосредственное влияние на это.

— А вот теперь, представьте себе, сейчас русский шансон и его ответвления, то есть шансон, предназначенный для того, что мы называем верхними сентиментальными ассоциативными рядами — это чуть ли не 50 процентов всей российской сцены, если не больше. Он уже попсу заткнул за пояс.

А.К.: Ну вот сейчас заслуженного артиста дали одному представителю…

Стасу Михайлову.

Ю.Н.: Причем дважды.

— Ужас! Откровенно! Кому нравится Стас Михайлов — слушайте. Ужас, летящий в ночи. Вот представьте себе, что громадное количество детей, ребят вашего возраста, не обладающих, скажем, вашим IQ, и не знающих, что они дураки… Вам нечего объяснить дураку, что он дурак. И вам незачем объяснить незнающему человеку, что он не знает, потому что он не знает, что он не знает. Помните знаменитый мультфильм про Незнайку и рисованных человечков?

А.К.: Ваш любимый, насколько я помню…

— Там есть гениальная фраза: «А я не знаю, знаю я или не знаю».

Ю.Н.: Такой «антисократ» получается.

— Абсолютно. Этим людям совершенно на душу ложится вот эта страшная штука. И уже второе поколение вырастает в тюремно-криминальной эстетике. На радость нашей всей надзорно-правоохранительной системе, которая в результате не останется ни без работы, ни без подпитки. А потом вы, пресса, начинаете удивляться: ой, какое количество преступлений, ой, какое количество мошенников, — а что тут удивляться? Искусство — это 25 процентов того, что вас всех формирует. Формирует вас школа, но она не самая первая. Потому что в школе работают люди, значит, у них уже сформировано что-то. Формирует семья, но и она не самая первая — вас выращивают папа с мамой, а у них уже все тоже сформировано. Так кто формирует? Две первых: вера и культура. Даже наоборот скажем: культура и вера. Потому что они формируют людей.

Ю.Н.: Как ни крути, фундамент…

— Верно. И если эта культура состоит из русского шансона, если она состоит из вот этих вот сентиментальных, слезливых песенок, воздействующих на самый верхний ассоциативный рад, и человек не имеет после этого ни одного глубокого чувства… (Пауза)

Господин Жириновский, насколько я помню, сказал: «Нам нужны тупые и здоровые, нам не нужны умные». Но это, правда, мысль не его. Три с половиной тысячи лет тому назад (я сейчас в интернете открою цитату) … Хорошо иметь айпад! (Смеется) Есть такой китайский философ-писатель, его зовут Лао-цзы. У него есть книга «Дао дэ цзин». Так вот, чтобы вы видели, это третья глава книги, в ней написано (глубоко вздыхает): «Управляя страной, совершенный правитель делает сердца подданных пустыми, а желудки полными. Его управление ослабляет их волю и укрепляет их кости. Оно постоянно стремится к тому, чтобы у народа не было знаний и страстей, а имеющие знания не смели бы действовать».

А.К.: Тут смысл понятен. По большому счету, это выгодно нашему государству.

— С одной стороны, я его понимаю: попробуйте управлять неуправляемым народом. И что вы будете с этим народом делать? Но попробуйте и управлять народом, состоящим из животных. Нужна же мера. Другой вопрос. Это именно та самая мера, она имеет кардинальное значение. Все, что переходит меру, обращается в свою противоположность. Ничем не плохи идеалы коммунизма: свобода, равенство, братство. Но превратите равенство в уравниловку — и вы получите реакцию, как в Советском Союзе. Превратите равенство в побратимство вульгарное — и вы получите то, что получили в Советском Союзе. Превратите свободу в анархию — и вы получите анархию. Недосвобода — вы получите тоталитаризм. Все, что не имеет меры, обращается в свою противоположность.

Да, народ должен быть управляемым. Хотя Гегель, насколько я помню, высокомерно заметил, что народ это именно та часть государства, которая не знает, чего хочет. OK, может быть, за этот счет государство и выживает — пирамидальная система. Кто-то должен быть в основании пирамиды, кто-то в середине, а кто-то на вершине. Другого способа управлять любой стаей природа пока не нашла. Любая стая имеет пирамидальную структуру — хоть животная, хоть человеческая. От этого никуда не денешься: вся наша жизнь — пирамида, даже искусство. Но попробуйте сделать фундамент вот таким (широко разводит руки), а вершину вот такой (сводит руки) или наоборот…

Ю.Н.: И то, и другое — крайности. Но давайте вернемся к разговору о музыке. На сайте один из наших пользователей задал вопрос: вас, как опытного музыканта, наверное, трудно удивить каким-то музыкальным приемом или решением…

— Не приведи бог, чтобы я не удивился интересному музыкальному решению! Вы что? Это же все — я перестану быть музыкантом. Когда моя душа станет равнодушной, мне пора будет уходить нафиг со сцены!

Ю.Н.: Ясно, тогда вопрос снимается, поскольку он как раз был о рутине…

А.К.: Ну может быть…

— Абсолютная истина — это то, что для музыканта, любого художника, да и для любого человека очень важно сохранить до самой своей смерти хотя бы кусочек детской души. Эти наивные детские глаза, которые смотрят на мир, все время учась ему. И вот я, взрослый человек, менеджер, продюсер, серьезный музыкант, имеющий собственную фирму… не дай бог! Все, мне настанет конец как музыканту.

А.К.: Кстати, мы про Стаса Михайлова говорили, что он получил «заслуженного», естественно, абсолютно незаслуженно. Для вас звание народного артиста вообще что значит? То есть все эти регалии, привилегии…

— В звании народного артиста в плане привилегий не осталось ничего.

А.К.: Вы даже ведь получили его недавно…

— Нет, получил я год назад, а вот вручили его недавно. Насколько я помню, а просто могу так слегка ошибаться… Насколько я помню, из всех привилегий «народного» осталось только то, что меня похоронят за счет государства, если у меня денег не будет. (Смеется) Еще если я все инстанции пройду, то процентов 50 квартплаты с меня снимут. И кое-где, значит, бесплатный проезд на трамвае.

Ю.Н.: Актуально для народа!

— О больших привилегиях я не в курсе. И это отвратительно! Потому что, понимаете, когда во Франции вручают Орден почетного легиона, то там человек знает, что он получает. Польские культурные ордена — люди знают, за что стараются.

А.К.: А как происходит? Кто решает, кому давать, а кому не давать «заслуженного артиста»? Примерно-то понятно, но каков сам механизм? Или они захотели и дали Расторгуеву «народного», например.

— Нет, это совсем не так. Для того, чтобы стать заслуженным артистом, концертная организация должна представить твои интересы, подать на тебя. После чего начинается хождение экспертных советов и подписи. Я, вообще-то, горжусь своим знанием и заслуженного и народного только по одной причине: ни на звание заслуженного, ни на звание народного я не подавал. Хотя нет, одну бумажку я подписал. Покойный Юлий Сергеевич Саульский позвонил мне и спросил, почему я еще не заслуженный. Я пожал плечами. Это были у нас уже такие капиталистические времена. Я спросил:«А зачем мне это нужно?» Он говорит: «Для статуса». Я ответил: «Знаете, у меня нет времени. Я на гастролях, я работаю». Он говорит: «Ну если я на вас подам…» — а он был в то время руководителем международной джазовой ассоциации. Вот она имела право подавать на звание… «Если я на вас подам, вы на пять минут ко мне приедете? Одну бумагу подпишете?» «Хорошо, — говорю. — Приеду, подпишу». Я ничего не писал, просто оставил подпись там, где мне дали, и уехал. Юрий Сергеевич Саульский подал на меня от имени джазовой ассоциации на звание заслуженного артиста. Дай ему бог вечной памяти. Он был замечательный музыкант и замечательный музыкальный деятель. Не потому, что он мне дал заслуженного.

Ю.Н.: Я думаю, что это неоспоримый факт…

— А что касается народного — я не подавал. Я гордо могу сказать, что на меня было представление Министерства культуры. Безо всякого моего участия. За все то время, пока проходили мои документы, я не сделал ни одного звонка, не открыл ни одной двери, не подарил ни одного букета цветов, ни одной коробки конфет. Про деньги я вообще молчу. Я их никогда и никому не давал. Я этим горжусь. Ни разу, никогда и никому. И никогда не буду! И вот, собственно говоря, не знаю, насколько это сейчас… не могу судить…

А.К.: В данном случае определяюще и приятно то, что вам не пришлось никаких никому…

— Другой вопрос — это то, то мы обсуждали с Игорем Бутманом не так давно. Дело в том, что сегодня звание народного сильно нивелировано и количеством «заслуженных» и «народных». И теперь я в числе этого количества. Понимаете, сама по себе двухступенчатая градация: заслуженный и народный, — настолько не гибка, настолько не отвечает ситуации... Вот как нам оценивать человека, который, скажем, талантливый актер? Всю жизнь проработал, предположим, в Сургутском театре. Его любит сургутская публика. Никто, кроме Сургута его не знает. Он талантливый, хороший актер, он нуждается в поощрении, в хорошем статусе — ему дают звание «Народный артист России». Кто, кроме Сургута его знает?

А.К.: Естественно, никто.

— Какой же он народный?

А.К.: Он, видимо, народный в том плане, что в Сургуте есть тоже народ, грубо говоря.

— Есть народный артист Иосиф Кобзон. Можно любить его творчество, можно не любить, но Россия знает его вся.

А.К.: Все-таки да, народный, он должен быть…

— И народный артист, который работает в Сургутском театре… Пусть не менее талантливый, может быть, даже более, но его никто не знает.

Ю.Н.: Тут вопрос, опять же, большой страны…

— Нет! Это вопрос градации. Это вопрос абсолютно негибкого, неточного, неправильного построения. Неправильной пирамиды, потому что эти две градации, они ничего не дают. Не говоря уже о том, что отнято все.

Вы знаете, что мог вытворять народный артист в России? (Вероятно, имеется в виду СССР. — Прим.ред.) У него был свой шофер, ему давали личную машину, государство дважды оплачивало ему отпуск в любом санатории. У него обязаны были быть бизнес-классы, люксы. И с квартирами — давали дополнительную жилплощадь. Народных было мало и к ним относились почетом.

Ю.Н.: Они были качественными, так сказать…

— А вы пойдите, найдите некачественного, который был народным в те времена! Пойдите, найдите лауреата международных конкурсов некачественного, скажем, в 70-е годы. Это все рухнуло.

А.К.: А почему это рухнуло? Какие главные причины, на ваш взгляд? То есть, например, был Большой детский хор. Я его очень люблю. Это детство потому что… Вот куда он делся?

— Я думаю, что ответом может быть формулировка развития бюрократии, которую дал один средневековый философ. Гениальный, я не помню, кто это сказал. Надо найти… Но эта формулировка полностью отвечает вашему вопросу по поводу того, почему стало много лауреатов, заслуженных и народных. Формулировка такая: «Бюрократия развивается, чтобы удовлетворять потребности развивающейся бюрократии».

А.К.: Некоторых людей даже жалко: они стремятся узнать… Вот, например, в детстве, когда-то я услышал Queen... Я слушал всякую Буланову в детстве, потому что другого не знал. Я услышал Queen, мне понравилось. Я не знал, что это рок-музыка, не знал, кто такой Фредди Меркьюри. Я услышал, мне понравилось, и я забыл обо всех прочих. Когда-то мне учитель по информатики дал послушать диск Роджера Уотерса… Жалко вот этих людей, которые просто не могут об этом узнать и поэтому у них играет Стас Михайлов. Даже если не хочешь, все равно будешь знать его песни.

— Мы с вами уже говорили: дурак, не знает, что он дурак. Бездарность не знает, что она — бездарность. И никогда не узнает. А слепой, выросший в темной комнате — никогда не узнает, что он слепой. Если никто ему не скажет, как вам…

А.К.: Ну да, потому что в определенный момент появились люди, которые мне сказали.

— Потому что никто на сегодняшний момент им не говорит, что они слепые, выросшие в темной комнате.

Ю.Н.: Опять же, раз про рок начали вести разговор… Слушаете рок-музыку?

— Даже играл пару раз с рокменами.

Ю.Н.: Да, учитывая широкий музыкальный кругозор…

— Понимаете, я не делю музыку на эти жанры. Для меня есть музыка только хорошая или плохая.

Ю.Н.: Самое адекватное деление.

— Она может быть какая угодно. Если это хороший рок — да легко. Если это хорошая попса — вау! Я обожаю того же Меркьюри, я обожаю Пиаф, Барбру Стрейзанд… Мне очень нравился ранний «Черный кофе» наш. Когда был молодым, и Сукачева слушал с большим удовольствием, и «Машину времени».

Сейчас, кстати, мне кажется, и в современной попсе есть интересные люди. Я не скрываю. С удовольствием слушаю Земфиру, ее тексты. Мне нравится.

А.К.: А последний альбом слушали?

— Какой именно?

А.К.: «Жить в твоей голове»

— Нет, еще нет. ...Это мне не мешает отдавать должное Шуберту. Я их просто не сравниваю. Нельзя ведь сравнивать борщ и компот, но и то, и другое должно быть.

А.К.: Меню должно быть разным… Сейчас пошла такая тенденция. Команд интересных в России появляется много: играют рок, тот же самый джаз. Но большинство таких команд поет на английском. Вроде все отлично: хорошая команда, играют хорошо, но, к сожалению, не на русском.

— Не знаю. Человеческий менталитет — это странная вещь. Когда-то считалось, что оперу могут писать только итальянцы и петь ее надо только на итальянском языке. Насколько я помню, испанский король сказал однажды: «Я буду говорить с врагами по-немецки, с дамами по-итальянски, с друзьями по-французски, а с Богом по-испански». Может быть… Есть, например, аутентичные оперы, которые поют только на том языке, на котором они были написаны. И в Италии, скажем, «Евгения Онегина» на русском поют для итальянцев, потому что так он был написан. Я не отношусь плохо к тому, что английский рок поется на английском, а русский — на русском. Ведь русские авторы не сочиняют английские тексты.

А.К.: К сожалению, да!

— А вот это не знаю, стоит ли. Дело в том, что от этого не хуже, не лучше все звучит. А вот некую вторичность ребята на себя при этом навешивают. Ведь те англичане, которые свой рок писали, они же не на немецком это делали… Вот попробуйте французского рокмена заставить спеть на английском…

А.К.: Какая-то неискренность появляется во этом.

— Не знаю насчет неискренности, но, на мой взгляд, в этом есть некий элемент вторичности. Такой неосознанной. Хотя какого-то осуждения у меня по этому поводу нет.

Ю.Н.: Может это просто дань моде?

— А почему бы и нет? Она ведь на то и мода, чтобы ей отдавали дань. Опять же, если это не нарушает меры. Если это хорошая музыка, если то, что они поют на английском, трогает чьи-то сердца — да пусть поют. Лишь бы забилось вот здесь. (Указывает на сердце)

Ю.Н.: Просто такое уже было, когда только начинался русский рок. До тех же Градского и Макаревича все пели только по-английски…

— Те, кого вы называете, — это личности. Им нет нужды заниматься вторичностью. Если ребята молодые — они либо поймут, либо не поймут. Это нельзя осуждать или не осуждать — это вопрос личности. Но личность — это не только самовоспитуемое понятие, это еще и понятие, данное природой. Потому что мы сами себя не перепрыгнем в этом плане — что природа дала, то и надо реализовать. Масштабу личности, как, например БГ, нет нужды петь на английском.

Ю.Н.: Он, кстати, пел.

— Пытался петь. Но в результате поет сейчас на русском, осознав себя как личность.

А.К.: Насчет джазового образования хотел спросить: на хорошем ли оно уровне сегодня?

— Что? Образование? Я вас умоляю…

А.К.: Можно ли джазу научиться?

— Научиться можно чему угодно. Тот же колледж Беркли выпускает просто конвейер высокопрофессиональных музыкантов. То же самое делается в Гнесинке сейчас. И мы пытаемся выстроить такой же конвейер, но это не быстрый процесс. Можно хоть слона научить танцевать, вот только будет ли он при этом Галиной Улановой?

Когда мне мои ученики такие вопросы задают, я говорю: представляете, каждый день минимум 100 тысяч человек по всему миру играют первую сонату Бетховена, но только один из них Рихтер. Но это не мешает всем остальным ее играть и получать от этого удовольствие.

Что касается образования. Сэр! Не давите на больную мозоль. Только сейчас наше министерство экономики…Кхм….Выругаться хотел, но нельзя… Решило, что надо пятилетний курс высшего культурного образования сделать четырехлетним. Тут и пяти-то не хватает, чтобы нормального человека сделать. А теперь и детское культурное образование вместо семилетки хотят сделать трех-четырехлетним. Вот вам будут «тупые и здоровые» и больше ничего не будет. Они не понимают, что наука без культуры не живет. Они не понимают, что без культуры не живет ничего.
Это чудо из чудес, что на этом идиотском остаточном принципе финансирования мы столько лет жили. Но в результате… Спросите себя, от чего погиб Рим. От чего, собственно, величайшая империя потеряла все и перестала существовать? А от чего погиб Советский Союз? Он погиб потому, что люди перестали в него верить. А что это формирует? — Культура лежит в основе всего. Только не понимают это те, кто там (указывает наверх), сидят. Никак не пытаются понять. Для них все — экономика, бюджет, нефть, танки — все понятно. Но это все вторично. Армия, если в ней люди не захотят сражаться или будут сражаться плохо, — не спасет. Экономика, с тем уровнем коррупции, частичной причиной которого является русский шансон, — не спасет. Социалка? Ее у нас просто нет. Она есть в Германии, Швеции, Франции, Англии, но  нас социалки нет. Образование? Что должен делать учитель на нищенскую зарплату? Все время в интернете печатают: такой-то педагог взял взятку… Да простит меня правоохранительная система, но однажды я задал себе вопрос: если мои дети будут голодать, если им не будет хватать на лекарства и одежду, я возьму взятку? Возьму! Потому что моя семья будет для меня превыше любого закона.

Пришли к следующему — к закону. По статистике, страх наказания удерживает до 30 процентов людей от преступления. Большую часть этот страх не удерживает. Здесь задаем себе вопрос: так что же является главным фактором выживания нации? Это желание! Если у нации пропадает желание сопротивляться… Эта нация не сопротивляется коррупции, криминалу, она с удовольствием принимает то, что ее убивают. Она с радостью принимает наркотики. Я прочитал, что 142-миллионная страна потребляет 20 процентов мирового оборота наркотиков. Эта страна не сопротивляется алкоголю — потребление алкоголя 18,6 процента, при том, что ученые пишут, что уже с восьми процентов идет генетическое изменение в национальном масштабе. Эта нация ничему не хочет сопротивляться. Она потеряла стимул к выживанию, получается, так. Видимо, ее ждет судьба Рима. Хотя мне это не нравится. И все, что делаю я, и что делают такие, как я — пытаются заниматься другим способом культуры.

Хотя с другой стороны, вы поймите, что этот концерт Моцарта должен оказывать влияние на экономику что ли? Здесь нет никакой прямой связи. Никакой вообще.

Более того, я однажды приехал в Саратов, и кто-то из местных друзей рассказал мне фантастическую историю, что какой-то депутат саратовской думы встал и заявил: «Вы тут все лицемеры! А я открыто заявляю, что не понимаю, почему нужна соната Бетховена». Вот этой правды люди не понимают. Только, ему из-за этой правды не место в думе, значит. Но прямой связи между этим нет. Однако заметьте, что те, у кого есть культурное образование, у них восприятие и IQ совершенно иные. И заметьте, что на том уровне культурного образования, которое есть, скажем, в Израиле, их армия на сегодняшний день сильнейшая в мире по принципу насколько трудно убить одного солдата. Японцы. Вы не найдете в Японии ребенка, который не умел бы играть на клавишах. Там стопроцентное музыкальное образование. Это одна из храбрейших наций в мире.

Вы представляете, что было бы с Россией, если бы у нас была Фукусима? Мародерство, погромы. У нас бы разорили всю область. Вы вспомните, когда был взрыв в Москве около метро — московские таксисты, мать их за ногу, начали бить людей, которые помогали бесплатно перевозить пострадавших! Это нация, у которой потерян моральный стержень. Люди остались отдельные, а у нации стержень потерян. Все эти вопли про патриотизм у меня вызывают только смех. Это ведь надо еще понять, что люди, которые кричат слово «патриотизм», они не понимают, что они кричат. Они не знают, что это такое. И я не знаю. Патриотизм — это то же самое слово, что и контрреволюция, про которую господин Булгаков сказал: «Черт их знает, что они под этим подразумевают».

А.К.: У меня возникла ассоциация. Была планета, ее не стало, и люди в открытом космосе летают. Когда вы говорили про стержень…

— Стержень должен быть. Вот пытаются его сделать. Кричат: «Враги, Россия окружена врагами». Я не верю, что это правда, но без стержня нация гибнет.

А.К.: Давайте на этом закончим. Последний вопрос будет про культуру. «Снежный джаз»: будет ли он к нам возвращаться в следующие годы? Есть какие-либо договоренности?

— Ребята, будет ли он возвращаться — это зависит от возможности. О будущем пока разговора не было. Давайте проведем этот фестиваль. Давайте сделаем так, чтобы на ваш оркестр, на вот такие необычные концерты приходило не меньше людей, чем на русский шансон.

А.К.: К сожалению, у нас был недавно Стас Михайлов, который собрал стадион. Будем стараться делать все, что от нас требуется.

— Пожалуйста, я не против. Здесь все дело в пирамиде. Ширпотреб есть ширпотреб. Он не может быть таким же, как вершина пирамиды. Он и должен быть таким большим. Но его не должно быть слишком много. Не говоря уже о том, что ширпотреб должен понимать, что он ширпотреб.

Ю.Н.: Но тут есть претензия!

— Эта претензия оправдывается только потому, что люди, имеющие власть, не понимают, что ширпотреб — это ширпотреб.

Ю.Н.: Тут ремарка есть от одного из наших читателей: «Земфира — это не попса!»

— Ну и на здоровье! Сразу же скажу, что любой жанр — это та же самая пирамида. Любой жанр выдает личностей, которые выводят его на другой уровень. Скажем, французский дворовой шансон. Пришла Эдит Пиаф — и он стал величайшим искусством. Та же самая попса — пришел Фредди Меркьюри и после его концерта с Монтсеррат Кабалье — просто слезы из глаз. Хотя это попса, это поп-арт. Здесь вопрос в личности, которая подставляет данный жанр. И опять же, я не против того, что в попсе есть фундамент, серединка, и есть несколько личностей, которые представляют вершину и выводят эту попсу на другой уровень. Я согласен, что Земфира одна из них.

P.S. Крамер после эфира: «Нескучно, по-моему, получилось...»

Эфир siapress.ru — Антон Ковальский, Юрий Нуреев

Поделиться
Отправить
Запинить
Популярное