The Living Stones: «Характер Waves — меняющийся, здесь есть все: от штиля до бури»

Сургутяне The Living Stones 20 января в 19 часов в культурном центре «Порт» презентуют свою новую пластинку. В EP Waves вошло пять композиций, которые знаменуют собой смену звучания по сравнению с дебютным альбомом, а также перемены в составе (сегодня он включает в себя Максима Грязнова (гитара), Данилу Карпенко (бас-гитара) и Антона Луценко (ударные)) и, возможно, переход к новым музыкальным ориентирам. Обо всем этом мы переговорили с гитаристом коллектива Максимом Грязновым.

— Альбом сильно отличается от The Universe: звучание стало более плотным, даже агрессивным, а состав при этом уменьшился. Каким образом записывались — приглашали сторонних музыкантов или делали наложения?

— Да, альбом кардинально отличается от предыдущего, поскольку за время, которое прошло после его выхода, наш состав постоянно менялся: кто-то приходил, кто-то уходил, менялись идеи и предпочтения, хотя основной ориентир — тяжелая музыка — оставался более-менее постоянным.

Waves мы записывали втроем, без привлечения приглашенных музыкантов, причем старались обходиться без наложений: прибегали к ним в крайних случаях.

The Living Stones: Максим Грязнов, Антон Луценко, Данила Карпенко. Фото: Ирина Швец

— Троих музыкантов на концертной презентации новой музыки хватит?

— Уверен, да, вживую композиции будем исполнять, конечно, без каких-либо наложений, ожидаем, что и звучать они будут еще интереснее, чем в записи.

— Если учесть, что музыкальный ориентир для вас — тяжелая музыка, в какую сторону вы планируете двинуться далее? Разница между первым и вторым альбомом и так уже серьезная.

— На The Universe все-таки тоже можно услышать тяжелые моменты, в нем намечен наш интерес к прогрессиву. Waves этот интерес продемонстрировал, но теперь мы активно работаем над новыми композициями, в которых еще более углубляемся в этот стиль: зрители и слушатели в «Порту» смогут это прочувствовать, так как мы готовим пару-тройку новых номеров специально для них.

— Есть впечатление, что инструментальная музыка все-таки задает некие рамки, за которые достаточно сложно выйти: вы их ощущаете или новых идей хватает на несколько дисков вперед?

— Инструментальную музыку, конечно, сложнее сочинять, придерживаясь единого стиля, который должен развиваться и при этом оставаться узнаваемым, — но все-таки новых идей у нас достаточно, иногда даже в избытке. Каждый из нас приносит свои наработки, показывает, что-то со временем добавляется в общий «кипящий котел», что-то откладывается, что-то добавляется уже на этапе репетиций, когда практически законченная вещь может едва ли не кардинально поменять структуру, звучание, настроение.

— Waves вышел на iTunes и в Google Play. Что это: желание заработать на музыке, обратить на себя внимание не только сургутян или нечто иное?

— Это в первую очередь удобный способ донести музыку до слушателя: сейчас у каждого в руках гаджет с выходом в интернет, и это повышает вероятность того, что на нашу музыку может выйти любой человек из любой точки страны или планеты. Хороший способ расширить аудиторию! К тому же со времени выхода первого альбома наши знакомые не раз интересовались, почему нас нет в iTunes или Google Play. Вот теперь мы там есть.

— Предположим, через тот же iTunes на вас выходит некий авторитетный продюсер и предлагает свои услуги с условием: должен быть вокал. Поиск вокалиста для вас в принципе приемлем?

— Нет, мы по-прежнему не желаем становиться вокально-инструментальным ансамблем, здесь ничего не меняется: если появится вокалист, все-таки это уже будет не The Living Stones, а некая другая группа.

— Несмотря на то, что на концертах у вас достаточно новых номеров, Waves все-таки стал EP: почему?

— Этому есть множество причин. Во-первых, мы не захотели затягивать с релизом: пять композиций подготовить к выпуску проще, чем выпустить полноценный LP. Во-вторых, в связи с изменениями в составе, уже на этапе записи Waves наши предпочтения начали понемногу меняться, так что мы решили не записывать много композиций. Даже на обложке альбома указан год — 2017, что, конечно, намекает на некую «историчность» материала. В 2018-м мы планируем играть уже немного иную музыку, что, повторю, могут почувствовать зрители и слушатели в «Порту».

Будем надеяться, что именно в этом году выйдет уже полноценный альбом The Living Stones из 10-15 треков, но загадывать не станем.

— Представьте, пожалуйста, кратко каждый номер из новой пластинки.

Shelter — сначала о названии темы мы не задумывались, просто играли и добавляли что-то новое. Когда встал вопрос о названии, пришла идея сделать композицию в военной тематике, на это указывает, кстати, и агрессивный звук летящих самолетов в середине трека, от которого хочется спрятаться, вследствие чего чисто ассоциативно возникло это название — «Укрытие».

Window View Train — пожалуй, самая позитивная композиция здесь, которая немного разгружает мрачноватое настроение альбома. Опять же, название стало некоей ассоциацией, рожденной во время прослушивания, — «Вид из окна поезда».

Picture — из тех тем, которые довольно трудно как-то охарактеризовать, потому и название у нее достаточно обширное: «Картина», словно портрет, оживающий по мере создания. Кстати, одна из наших слушательниц так описала эту композицию: «Это история про начинающего художника, которого никто не понимал и не воспринимал. Жил он в маленьком городке. Как-то в одно утро люди вышли на улицу и увидели разрисованные им стены в стиле андерграунд. Такой уличный стрит-арт на остросоциальные темы…»

Dust — словно подчеркивает предыдущую композицию. По ее поводу у нас было много споров, в итоге после долгих раздумий мы завершили ее и дали тоже достаточно «общее» название «Пыль».

Waves — заключительная композиция, состоящая из двух частей: то спокойная с шумом волн, то бушующая, созвучная с дисторшном. С самого начала звучания она нарастает, словно волна — сначала собственно волны, потом вступает бас, далее барабаны с гитарой. Можно сказать, это некое осмысление нами инди-рока.

...Сам же альбом оформлен логотипом W, который обозначает не только обычную, но и звуковую волну: это намек на то, что характер его — меняющийся, здесь есть все: от штиля до бури.

Читайте также: The Living Stones: «Инструментальная музыка — более широкое поле для экспериментов, чем вокальная»

Послушать альбом можно ВКонтакте

2018   Интервью

​Сергей Летов: «Западный мир — корабль, который тонет…»

В конце января 2018 года Сургут вновь посетит легендарный джазовый музыкант Сергей Летов, в связи с чем предлагаю припомнить его прошлый визит: в феврале 2015-го в культурном центре «Порт» он прочитал лекцию об импровизационной музыке в Советском Союзе, озвучил немой фильм 1928 года «Одиннадцатый», а также согласился на беседу с siapress.ru

Не будем делать секрета: собрать публику на такое мероприятие немного сложнее, чем на концерт певца Сергея Трофимова. Чуть-чуть. В разговоре с корреспондентом siapress.ru Летов, тем не менее, рассказал, что маленькие залы — это вполне закономерный итог развития фри-джаза.

Кроме того, мы поговорили о западе, железном занавесе, последнем альбоме БГ (которого, впрочем, Сергей Летов не слушал) и… о страшном «жесткаче».

Фото: Ирина Швец

— Вы известны как музыкант, для которого нет границ в творчестве. Поговорим о границах географических. Насколько нынешняя ситуация в нашей стране похожа на закрытие железного занавеса?

— Я пока не наблюдаю закрытия железного занавеса. Интереснее другая тенденция. Если в конце 80-х — начале 90-х музыкантов из СССР активно приглашали за рубеж к выступлениям, то, как только рухнул Советский Союз, это все прекратилось. Поездок стало существенно меньше, в разы.

— Красная волна схлынула…

— Да, можно даже дату назвать точную: как только путч произошел. То есть Советский Союз еще существовал, но ко мне в Италии уже пришли полицейские на концерт…

— Зачем?

— В западном мире развито стукачество, и это не считается зазорным, даже наоборот. Селишься в гостиницу с театром, и тут же — звонок в полицию: приехал театр из Рима, с ними русский, у него туристическая виза. И вот приходит полицейский: «У вас человек без разрешения на работу». Такого не было до августа 1991 года, наоборот: наши гастроли приветствовались, в общем-то, на какие-то нарушения закрывали глаза. И вдруг — массовое выдавливание русских артистов, музыкантов из-за границы.

При этом сейчас западные джазовые и рок-артисты едут к нам, чтобы получить наши деньги. Дело в том, что в Европе с 2008 года — сильнейший кризис, и артистам трудно зарабатывать деньги. Они едут к нам, в то время как наших артистов там не ждут: своих бы прокормить!

Таким образом, можно сказать, что политически железного занавеса как такового нет, и он ни поднимается, ни опускается. Это занавес экономический.

— У фри-джаза мало публики. Но еще в 80-е импровизационная музыка была популярна, вы и на сургутской лекции об этом говорили, чем, кстати, немало удивили. Но… Куда сегодня делась ваша аудитория?

— Кто-то маргинализировался, кто-то умер, кто-то уехал. Да, остались единицы.

— А теперь — что? Надо возрождать эту публику или просто смириться с тем, что фри-джаз потерял былую популярность?

— Надо сказать, что этот процесс происходит синхронно и у нас, и на Западе. Несколько лет назад меня пригласили выступить в Брауншвейге — в Красном зале Брауншвейгского замка в центре города (это как у нас в Москве Кремль). Я принимал участие в вечере, посвященном электронной музыке. В общей сложности, не учитывая музыкантов, родственников, студентов, было всего… девять человек публики! При этом одновременно на ТВ проходил набор людей для того, чтобы танцевать под песню Майкла Джексона Thriller как раз перед этим Красным замком. Набрали нужную тысячу участников, станцевали! (смеется)

Традиционно считается, что Германия — страна высокой культуры, но это явление быстро корродирует… И у нас высокая культура начинает подменяться низкопробной попсой, и в других странах так же. Это мировой процесс. Так, например, в Японии уже выпускаются комиксы — «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы», потому что никаким другим способом ребенок Достоевского уже не осилит.

— У нас тоже выпускаются. Как противостоять этому?

— Я не считаю, что нужно браться и бороться. Нет, нужно действовать личным примером. Например, я играю музыку — делаю шаг навстречу публике: если ей нравится рэп, то мои выступления содержат некоторые элементы этой культуры…

— Собственно, в вашем варианте озвучки советского фильма «Одиннадцатый» как раз были такие элементы модных стилей — от техно до почти дабстепа.

— Такой советский индастриал, да. В итоге молодежь привлечена достаточно тривиальной ритмикой, но, с другой стороны, я играю на саксофоне так, как обычно играю с рокерами, джазовыми музыкантами. И в этом смысле у молодых слушателей расширяется горизонт. То есть когда они в следующий раз услышат фри-джазовый саксофон, они не будут воспринимать его как нечто невообразимое: они это уже слышали, и слышали в приятном для них контексте! Может быть, так и надо? В этом есть какой-то хитрый ход!

— Пройдемся по истории. 20-40-е годы XX века — это эпоха джаза. 60-70-е — рок-н-ролл. 80-е — новая волна. А нынешнее время какой музыкой будет отмечено в истории, как думаете? Попса?

— Нет, попса была всегда. Нельзя сказать, что она пришла на смену чему-либо. Это некая усредненность, форма чисто потребительской культуры: для слушателя, у которого нет сил на активное восприятие мира.

А нынешнее время вряд ли будут вспоминать по какой-то музыке. Мы, например, не вспоминаем, что было в российской литературе в 1840-е годы. Что там было? Николай Палков был… Вот и теперь ничего яркого нет.

Однако сейчас накапливается очень серьезная техническая база, все больше интересных устройств. Я увлекаюсь синтезаторами, например. Сейчас возрождается интерес к синтезаторам после спада в 90-е, когда был популярен цифровой звук. Теперь его снова сменяет аналоговый звук, у музыкантов появляется стремление к оригинальному звучанию — даже на уровне самодельных устройств, которые дают уникальный звук! И публика для них тоже находится. Кстати, произошла своеобразная диверсификация звука: кому-то нужен «сладкий», отточенный перепродюсированный звук, кому-то — честный, грязный, «жесткач» страшный!

— Кстати, интерес к синтезаторам — это не сигнал о возврате к 80-м? Причем не только по форме, но и по содержанию… Недавно Борис Гребенщиков выпустил мощный альбом «Соль», про который многие говорят, что он, подобно альбомам «Аквариума» в 80-е, откликается на ухудшение ситуации в стране…

— Я не слышал последнего альбома Гребенщикова, и предпоследнего и пред-предпоследнего, кстати, тоже. Хотя мы играли вместе, в том числе в «Поп-механике» Сергея Курехина. Он интересная, яркая личность, и иногда я слышу его песни, так скажем, непреднамеренно.

Нет, я не думаю, что это возврат в прошлое. Музыка в какой-то степени инертна, она не успевает за событиями, и история тому свидетель. Мы не можем сказать чего-то выдающегося о музыке Великой французской революции: не породила она яркой музыки. С другой стороны, Джон Кейдж в США — ярчайшее событие, а какие исторические события тогда были? Разгул маккартизма? Да никаких. Феномен Кейджа мы будем помнить, а вот президента или даже президентов того времени — вряд ли.

— Но, тем не менее, некие перемены сейчас для нас просто очевидны.

— Да, сейчас в стране происходят важные перемены, связанные с изменением парадигмы. Если с 60-х годов многие из нас воспринимали западный мир как парадигму — «Делай как… и все будет хорошо», то сейчас все больше людей начинают воспринимать его как корабль, который тонет — и не стоит свою судьбу с ним связывать. Я думаю, из деятелей культуры первым это осознал Сергей Курехин. В то время я не внял его идеям: мне его увлечение Лимоновым и Дугиным казалось чудачеством. А вот сейчас я его понимаю.

Мы ведь идеализировали западный мир… Впрочем, там многому можно учиться. Вообще русским людям многому надо учиться. Не задаваться — «Мы самые лучшие, мы всех победим и рассыплем в ядерный пепел», — а учиться. Но при этом надо учиться так, как учатся японцы или китайцы, — только лучшему, но не бросая свою культуру. Тем более, что у нас много хорошего. Я много раз бывал за границей и использую лучшее из того, что видел там. Американцы, например, сильны в организованности. Я видел, как там организован местный андерграунд. Это удивительно.

— Видимо, ключевое слово — «организован». У нас, кажется, вообще нет смысла говорить об организации андерграунда.

— Да. А американские музыканты — крепкие, как сорняки. У них, например, нет министерства культуры (и это, кстати, не стоит у них брать за пример). Крепкая самодеятельность, которая жизнеспособна более, чем наша, например. Я под впечатлением от увиденного пытался в начале 90-х создать что-то типа союза музыкантов, но, увы, уровень активности наших музыкантов очень низкий.

— А уровень публики?

— Публика консервативна. Ей нужен или саксофон, или народное пение. А если то и другое совместить — то это уже ей неинтересно.

— Может, просто время не пришло для каких-то радикальных решений?

— Вообще, для многого время еще не пришло, причем не только в музыкальном плане. В социокультурной сфере, возможно, в будущем возникнет некая конфронтация. Ведь для западных артистов всегда была притягательна форма оппозиции. Западу очень нужен враг, и артистам нужна оппозиционность, а сегодня ни одна страна, кроме разве что Северной Кореи или Ирана ее не предоставляет. Но они не такие привлекательные!

И все может измениться сейчас. Подобно журналисту Грэму Филлипсу, который работает на Донбассе, к нам могут прибыть и некоторые артисты, которым это интересно. По крайней мере, в импровизационной музыке в том же Санкт-Петербурге (С.Летов говорит «в Ленинграде» — прим.ред.) живут несколько западных музыкантов — им интересно здесь, я иногда играю с ними. Россия становится привлекательной для западных интеллектуалов-оппозиционеров.
Это самая интересная среда, это люди, которые способны порождать некие новые смыслы, и то, что они приезжают сюда, значит, что в нас есть что-то притягательное. Мне это очень нравится.

— Возможно ли в такой ситуации появление личности масштаба Курехина?

— Пока не вижу. Но есть яркие интересные музыканты. Например, есть Алексей Круглов в Москве. У него свой оркестр, он прекрасно играет на саксофоне. Он младше меня на 20 с лишним лет.

Конечно, появляется новое поколение — интересные, яркие люди, но мне из своего возраста трудно рассмотреть в них кого-то равновеликого Курехину, он ведь выдающаяся фигура, которая организовывала жизнь целого города.

— В Сургуте вы озвучивали фильм. Вы участвовали в масштабных представлениях курехинской «Поп-механики» и в других перформансах. Нет опасения, что публика начнет воспринимать фри-джаз как нечто прикладное к этим представлениям, не самоценное?

— Нет. Фри-джаз как таковой не является некоей целью, гарантированным будущим. История не закончилась, хотя ранее было представление, что импровизационная музыка — это точка, это то, к чему вся музыка и шла. Нет, фри-джаз превращается в замкнутый стиль, в такой, каким стали и все предшествующие стили. Он теряет жизненную силу и становится сектой — как стали сектой, например, диксиленд или боп. А будущее идет дальше.

Оказалось, что принципы отказа от клише, от накопленной информации сами подвержены той или иной моде. Приходит время, и они оказываются чем-то внешним и необязательным. Так что я не думаю, что фри-джаз ждет блестящее будущее. Это ведь в определенной степени музыка, предназначенная для домашнего музицирования, форма протеста против излишне организованного общества, против оков, форм.

Но капитал все формы протеста против себя обращает себе на пользу, превращает их в товар, инкорпорирует все, что борется против него! Единственное, по мнению Делеза или Бодрийяра, что избегает поглощения капиталом, — это безумие или самоубийство. Безумие, афазию, невозможность коммуникации как раз и пытался использовать фри-джаз. Но невозможность коммуникации, ее ограниченность привела к самоизоляции, эта музыка сократилась до десятка слушателей. Это парадокс!

И когда общество перестало декларировать, что фри-джаз — это светлое будущее всего человечества (когда вообще перестали говорить о светлом будущем человечества), вдруг оказалось, что слушателей у него — всего тридцать. Или пятьдесят…

Публикация siapress.ru

2018   Интервью

Валерий Плотников: «Звёзд у нас меньше не стало, но качество их сильно пострадало…»

В декабре 2016 года Сургут посетил легендарный советский и российский фотограф Валерий Плотников: его глазами советские и российские граждане смотрели на множество знаменитостей. Теперь на них посмотрели и сургутяне: выставку фотохудожника организовал Сургутский художественный музей.

В студии siapress.ru мы поговорили с фотохудожником о звездах нынешних и минувших (отдельно о Владимире Высоцком), о фотоискусстве и о преимуществе пленки над цифровой фотографией.

Фото: vysotsky-gallery.org

— Добрый день, уважаемые пользователи сайта siapress.ru. В Сургутском художественном музее открылась выставка легендарного фотографа Валерия Плотникова, называется она «Портрет ушедшей эпохи». Сегодня Валерий Плотников у нас в студии. Здравствуйте!

— Доброе утро! Здравствуйте.

— Давайте начнём с «ушедшей эпохи». Вы практически весь кино-, артистический, эстрадный бомонд сфотографировали в СССР, но сейчас вы замедлили свою творческую деятельность, снимаете достаточно редко. Хотелось бы узнать почему, всё-таки звёзд меньше не стало, по-моему.

— Ну, скажем, может быть их не стало меньше, но качеством они сильно пострадали. Я уже много раз говорил, что если даже просто сравнивать и пройтись по этой экспозиции, которая на третьем этаже в музее — в общем, не везде можно подобрать адекватный персонаж из нынешней жизни. Хотя да, действительно, мир совсем не оскудел, но величины просто другие, и потом я придерживаюсь того мнения, что у каждой эпохи свои песни, свои слова. В эти песни я как-то не вмешиваюсь и позволяю себе заниматься, например я делаю альбомы, и это тоже достаточно объемные и серьезные вещи, надеюсь, что в декабре месяце выйдет уже девятый альбом, и такого собрания сочинений нет ни одного фотографа даже в мире. Хотя количественно альбомов может быть и больше, у хороших фотографов типа Гидеона или Ньютона, но у меня собрание сочинений, то есть они стоят 01, 02, 03 и дальше… 09.

— А какая концепция у собрания сочинений?

— В основном это просто собрание моих работ, но три альбома выделяются. Потому что альбом третий целиком посвящен Высоцкому, альбом шестой посвящен Иннокентию Михайловичу Смоктуновскому и восьмой альбом посвящен Малому драматическому театру, потому что там и прежде были замечательнейшие уникальные актеры, и сейчас тоже. Мне сказали, что буквально днями был у вас на гастролях Театр Европы, и там, на мой взгляд, совершенно гениальная Ксюша Раппопорт. Кстати, ее я снимал, и Данилу Козловского, и Лизу Боярскую. Так что если находится что-то стоящее, то я снимаю, несмотря на то, что разброс во времени достаточно велик. Скажем, я точно знаю, что я свое дело, свою эпоху я запечатлел.

— Ну такой расхожий вопрос: как вы пришли к искусству фотографа? Это был такой момент, когда к вам пришло понимание, что вы можете увидеть то, что обязательно нужно передать зрителю, или как-то по-другому?

— Там было и такое, в общем, правильное предположение. Так исторически случилось, что я собирался с Серёжей Соловьевым снимать великое российское кино и поступил даже во ВГИК, на операторский факультет и его счастливо закончил. Но понял, что в отечественном кинематографе мне не интересно и мне там делать нечего, потому что точно знаю, что я хочу, кого я хочу снимать и как я хочу снимать. В том кинематографе, да и в нынешнем, в общем, все время диктует какой-то определенный, даже иногда политический момент, идеологический. Себя связывать с этим я не хотел, я ушел в фотографии, где я свободен, где я занимаюсь тем, что я люблю и снимаю тех, кто мне симпатичен и не симпатичен тоже.

— А совмещать каким-то образом?

— Нет, такого не бывает. Во-первых, это нереально. Я свободный человек, и я не хотел никого порабощения, потом стало очевидно, особенно к окончанию ВГИКа, а я заканчивал его уже давно, тогда было годы безрыбья, безвременья и мало что изменилось. Сейчас стало проще, сейчас правда вопрос упирается только финансы, что тоже не просто их найти.

— Ещё один расхожий вопрос, наверняка заданный вам уже не один миллион раз: кто был вас вашей первой звёздной моделью, и каким образом вы вошли в этот сверкающий мир шоу-бизнеса?

— Я вошёл в него…просто так потрясающе, замечательно и уникально сложилась моя жизнь, я всю жизнь живу на Невском проспекте и сейчас там живу, ну может быть чуть-чуть буквально в шаговой доступности, и своих персонажей знал просто по жизни — они ходили по Невскому проспекту. Сейчас это удивительно и непредставимо, но Миша Козаков, Аксёнов, да тот же Бродский и Довлатов и замечательные актёры просто ходили по Невскому. Это считалось тогда у нас городе Бродвеем негласно (от Фонтанки до Екатерининского канала), ну и каким-то образом завязывались знакомства. В 14-15 лет я познакомился и подружился Серёжей Соловьёвым с Лёвой Додиным и Сашей Стефановичем (четвёртым мужем Аллы Пугачёвой). Так складывала жизнь. И мои первые персонажи популярными и известными становились намного позже, когда я их снимал, это просто были талантливые люди, я это видел, но это были просто мои друзья.

— Многие фотографии ваши оставляют впечатление достаточно легкой и быстрой работы…

— Да.

— С тем же Высоцким: казалось бы, просто сидит с гитарой в руках и кажется, что и я могу подойти и сфотографировать так же. Но тем не менее, на самом деле это результат достаточно кропотливой работы. Собственно, на ваш расчет на один кадр сколько примерно времени уходит для того, чтобы выстроить его, как-то подобрать нужное настроение самой фотографии, самой модели?

— Слава богу, я не задумываюсь над этим, я знаю конечную цель всего этого и своего подхода. И если конкретно затронули Владимира Высоцкого, то для начала нужно попытаться к нему, скажем, выйти на встречу, уговорить его, а он человек очень сложный и иногда непредсказуемый, и да, был замечательный человек. Допустим, та же фотография… я догадываюсь, о какой фотографии вы говорите — это должна была быть обложка первой Володиной пластинки-гиганта, фирмы «Мелодия», это 75-й год. Мало того там должно было быть два гиганта: один Володин, другой Марины [Влади]. Я действительно делал обложки на тот и на другой диски, но для начала, например, я уже сказал, нужно было договориться с Высоцким — Володю я уже знал к тому времени и уже снимал его, поэтому это не было проблемой. Проблема была в том, что у меня не было студии и мне пришлось на кухне Леонида Витальевича Собинова, в его квартире (благо у него кухня была большая — в половину вашей студии) устроить подобие съемочного павильона: поставить свет, попросить у знакомых архитекторов рулон белой бумаги, (широкой, с этот стол) чтобы развернуть и создать иллюзию профессиональной нормальной студии. Но это не так, потому что у меня есть кадры, где видно, что рядом холодильник, газовая плита; но это не помешало работе. Там другое дело — это действительно одна из моих любимых и запоминающихся съемок, это было летом, по-моему, в июне, в Москве была жара, мы открыли окна и Володя по-настоящему играл и пел.

Фото: Валерий Плотников

Он никогда ничего не делал так просто — и тут не бормотал, не шепотком, а по-настоящему пел где-то часа полтора, а я ловил моменты, потому что я хотел сделать фотографию, в которой было бы очевидно то напряжение, та энергия, с которой Володя всегда выступал — так и случилось.

Я только потом подумал, что соседи, если кто-то слышал, предполагали видимо, что это какой-то чудак гоняет записи Высоцкого и они не знали, что это живой настоящий Высоцкий пел у них во дворе.

— Кому-то повезло.

— Если кто-то догадался.

— Персонально по Высоцкому, кстати говоря, один из наших слушателей на сайте (мы просим задавать вопросы) интересуется, как состоялось ваше знакомство именно с этим артистом. Он был из той же плеяды людей, которых вы знали ещё до того, как они стали знаменитыми?

— Нет, ещё раз повторюсь, потому что действительно, в моей жизни всё потрясающе и уникально складывается. Я тогда уже учился во ВГИКе, по-моему, это был 1968-й год, и я проходил практику на киностудии на берегах Невы, где как раз в это время снимался Володя фильме «Интервенция». Он очень много ставил на этот фильм, потому что надеялся, что, наконец, вся страна узнает его в лицо, песни его слышали, и к тому времени полстраны знали, кто такой Высоцкий, но как он выглядит мало кто знал, потому что Театр на Таганке маленький и все эти представления о том, что Высоцкий сидел, воевал, что он был лётчиком, танкистом — все это складывалось оттого, что никто не видел его воочию и Володя надеялся, что «Интервенция» изменит ситуацию. Галя Дроздецкая (был такой замечательный человек у нас в Клубе самодеятельной песни, где, кстати, Володя давал концерты) почему-то решила, что меня надо познакомить с Высоцким, чтобы я его снял, я ей благодарен, эта инициатива была ее, потому что мы с Володей не были знакомы, и мы действительно познакомились. Я на втором концерте сделал Володину фотографию, то есть она репортажная, она не постановочная. Она получилась сама по себе очень интересной, и Володе понравилось, и Володя обратил на неё внимание и, значит, обратил внимание на меня, и мы с ним познакомились на съемке, а потом уже когда я вернулся продолжать учёбу, а он служит в театре — он привел в Театр на Таганке, который стал моим практически вторым домом, где я знал уже всех, где мог себе позволить даже жить иногда в общежитии, когда у меня не было пристанища своего в Москве, и это было до последних Володиных дней.

Мы с ним не были друзьями, потому что у нас разные представления о жизни, о прекрасном, но он знал что, когда ему нужно будет по работе, по делу — я всегда ему, если можно сказать помогу, я всегда сделаю то, что нужно ему. В общем, у нас было достаточно много съемок (причем съемки были специальные, не на ходу, кроме первой репортажной) и работ достало на целый альбом, который посвящен Высоцкому.

— Но этот альбом может рассказать историю знакомства, так скажем.

— Там есть к каждой съемке аннотация и расшифровка, так что этот альбом действительно сделан в память Высоцкого, потому что Володя совершенно уникальный человек.

— Судя по тому, что он настолько часто к вам обращался за работой фотографа, какие-то представления о прекрасном у вас всё-таки пересекались, так скажем. Ещё вопрос от того же читателя, по поводу Сергея Безрукова, который сыграл Владимира Семёновича: давали ли вы ему советы во время фотосессии, как лучше играть?

— Нет, ему я советы не давал. Серёжа сам достаточно оригинальный и интересный артист, мы просто с Никитой говорили, потому что Никита [Высоцкий] меня просил посмотреть, насколько он убедителен ещё время проб.

Серёжу Безрукова я знал практически… не могу сказать ребёнком, но в самом начале его творческого пути. Он поражал этой способностью точно схватывать характер и мало того пластику, потому что когда я увидел этот фильм уже в премьере — я первые несколько минут я не мог понять, это что какая-то хроника, неизвестная мне? Потому что мне в свое время Никита подарил (Никита Высоцкий) целую кассету всех документальных съемок Высоцкого, их было не очень много, но они были особенно иностранные: польские, французские, болгарские, кстати, телевизионщики его снимали. Я был уверен, что это такой подход, что сначала документальная съемка, и потом я понял, что это не Высоцкий, а актёр, который его играет. Но Сергей очень точно схватил такие детали, которые воочию представляют Высоцкого, как будто он ожил, кроме тех мест, где яркое освещение, и где…

— Заметна немножко работа гримера?

— Нет, там работа гримера нигде не заметна, ну скажем, все равно понимаешь, что все-таки это не Высоцкий. Да, очень все здорово сделано, но естественно это невозможно повторить, что называется тика в тику.

— Кстати, на ваш взгляд, нужно ли таким образом поступать, настолько сильно перевоплощать актера именно средствами грима, накладок и т. д.? Поскольку сам Сергей Безруков и без грима может сыграть достаточно хорошо Владимира Высоцкого и кого-либо другого. Вот сейчас по телевизору идет шоу перевоплощений, где одного артиста наряжают в другого и добиваются иногда…

— Сумасшедшего сходства.

— Да, серьезного сходства. Насколько такой творческий прием для вас интересен, полезен и необходим?

— Скажем, это вопрос не ко мне, а скорее к продюсерам…

— К вам — как человеку, который видит.

— Тут нужно было добиваться сходства, потому что речь шла о конкретном человеке, не вообще какой-то образ. Как пример, можно вспомнить французский фильм… Серж Генсбур… или о той же Эдит Пиаф, там же они добиваются сходства, чтобы хотя бы это было каким-то образом точно завязано на конкретного персонажа. Я думаю, что это убедительно. Мало того, пожалуйста, живой пример: показывали «Таинственную страсть» по Василию Аксенову, где Серёжа тоже играет очевидно Высоцкого, но там ведь половинчатое решение, потому что, то что касается поэтической стороны, Рождественский, Евтушенко, Вознесенский, Белла Ахмадулина — они все-таки пытаются портретного или типажного сходства подойти.

Потому что Чулпан Хаматова, мы видим, что это Чулпан Хаматова, но она действительно потрясающая актриса и она убеждает, что это Белла Ахмадулина, потому что Беллочку я тоже знал хорошо.

А Серёжа поет песни Высоцкого, старается с хрипотцой нам точно указать: «Я играю Высоцкого». Но мы видим, что это все-таки Серёжа Безруков. Получается, даже Андрей Вознесенский…я вижу, что это попытка точно сказать — это Андрей Вознесенский, посмотрите, как он похож. И Роберт Рождественский: воспроизвели вплоть до родинки, которые были у него. Даже бедному Филиппу Янковскому сделали нашлепку, потому что у него свои волосы другие, но нужно было изобразить Евтушенко. Но вот на Сережу Безрукова это не распространилось. Там другое дело, если говорить про Булата Окуджаву — это уж точно не Булат Окуджава… он вот с гитарой — значит, Окуджава. Он не убедителен как актёр, на мой взгляд, этот человек и не похож. Они, видимо, сконцентрировались на поэтической части, а все остальные — уж как получится.

— Следующий вопрос: существует мнение,что артистов снимать проще, поскольку актёра просишь какую-либо эмоцию выдать, и он достаточно быстро может настроиться и выдать её. Есть какие-то возражения по этому поводу?

— Это расхожее заблуждение, но это не так. Мало того, просто могу себе представить или попытаться, дело в том, что на сцене или на съемочной площадке у актёра есть движение, у него есть партнёры — вообще он не так скован. Перед объективом фотографа он остается беспомощным, и не все актёры любят и умеют сниматься, допустим, с тем же Высоцким было достаточно сложно. Он был замечательным человеком, но с актерством, на мой взгляд, у него было несколько сложнее. А вот Иннокентий Михайлович Смоктуновский (шестой альбом) человек, который умел фотографироваться, не только сниматься в кино и играть в театре, он потрясающий, а самое главное, что он любил это, разыгрывал иногда целый спектакль. Кстати, был удивительным соавтором, что ли… была замечательная совершенно идея: я предложил ему после съемок «Дяди Вани», где он был с бородой, достаточно длинными волосами, (я говорил ему Кеша, я уже не буду говорить Иннокентий Михайлович) я говорил ему: «Кеш, слушай, а ты можешь месяца два-три еще отрастить бороду, чтобы была нормальная русская борода и волосы чуть подлиннее?» И когда он действительно до нужной кондиции все это сделал, мы снимались, и он такой счастливый говорит: «Ну, слава богу, наконец, побреюсь, подстригусь, а то меня уже замучили». Так как тогда актёры в основном зарабатывали, по крайней мере, гарантированно, на так называемой встречах со зрителем, он мне говорит: «Замучили вопросом, почему вы в бороде, а почему у вас длинные волосы?» — «Что же ты отвечал?» — «Плотников повелел». Я так себе представил: в умах людей допустим в Сибири, на Урале, ещё где-то там сложился образ какого-то начальника Плотникова, который повелел самому Смоктуновскому не бриться и не стричься.

Фото: Валерий Плотников

С Иннокентием Михайловичем было работать одно удовольствие. И кстати, это очень любимый альбом Иннокентия Михайловича — шестой альбом.

— По поводу характеров звёзд… даже просто моделей, вы в самом начале нашего разговора сказали, что работали с теми людьми, которые вам интересны, приятны ну и с теми, кто не очень приятен, вот собственно вопрос: с кем наиболее сложно было работать? Может быть, даже не по персоналиям, чтобы никого не обидеть, а именно по категориям: киноактеры, звезды эстрады или может быть политики?

— Я не припомню, что мне с кем-то было сложно работать. Просто если был человек неинтересен, нелюбопытен — я с ним не работал. Даже если мне предлагали, делали заказ, то я каким-то образом старался отказаться. Так что не упомню, потому что за редким исключением, трудно себе представить, но это так, потому что все мои персонажи… я их сначала знал по жизни, потому что так уж случилось, что круг моих знакомых все время ширился и ширился, а потом они становились моими, извините за выражение, клиентами. Но никаких таких особых сложностей и препятствий не было, за исключением раза двух трёх.

— Можно сказать, неприятен, но любопытен. Была такая когорта людей, которых вы все равно снимали, потому что они в любом случае интересны.

— «Неприятен» — не то слово, скажем, это был не мой человек… но я прекрасно понимал, что в мозаике нашего времени он нужная краска, нужный оттенок, и что без него эта картина была бы неполной. Я снимал его, и зачастую даже предъявлял ему свои какие-то претензии, человеческие, не как к художнику. И тем не менее, этот человек был нужен мне.

— С ними тяжелее было работать? В том плане, что вы старались через свою работу как-то скрыть свое отношение или есть такие работы, в которых понятно, что человек «не ваш»?

— Если человек достаточно чуток, то он, конечно, увидит по фотографии иронию, но если говорить или не говорить об этих людях, то есть не называть фамилии, то это очень смешно, потому что практически эти люди лишены чувства иронии и самоиронии. Судя по тому, что мы и дальше продолжали сотрудничество значит, человеку точно нравилось то, что я делал, тут проблем никаких не возникало. Скажем, даже в фильме «Таинственная страсть», где практически все мои персонажи участвовали в этом фильме, за исключением, может быть, Эрнста Неизвестного, а так я смотрел фильм, как кино про собственную жизнь, по крайней мере, про собственную молодость. Я и сейчас остаюсь помоложе, чем они, но, тем не менее, это все происходило с нами.

— Вы, кстати, можете его порекомендовать как более-менее достоверный слепок эпохи?

— Нет, откровенно говоря, я очень был расстроен тем, что режиссёр этого фильма…я лично с ним не знаком, я знаком с его папой, и в общем, мне казалось, что он довольно талантливый, интересный, оригинальный. А фильм, на мой взгляд, получился удивительно беспомощным, потому что воздуха интонации того времени нет. Если человек думает, что достаточно вывести машины марки «Победа» и «Волга 21» с оленями на радиаторе и все поймут, что это — то время… это то, что как раз удивляет меня. Мало того, что я фотограф, и не побоюсь этого слова — летописец той эпохи и тех людей, и просто не обратиться ко мне, на мой взгляд, это не профессионально. Я имею в виду съемочную группу и режиссера. Потому что все было настолько приблизительно: костюмы, аксессуары, интерьеры квартир. Ну да, молодые люди представляют себе, что это было так, но это было не так. И очень важно, чтобы это было убедительно, и книга, в общем, на минутку, Василия Аксенова, которого я очень любил, снимал и у меня с ним были замечательные отношения. В нескольких его книгах я фигурирую именно под своим именем, под своей фамилией, у нас были замечательные отношения. Смотришь эту картину и расстраиваешься, потому что это могло бы быть очень здорово. Это могла бы быть пусть и телевизионная, но очень точная картина — не случилось. На мой взгляд, не случилось совсем. И это удивительно, потому что продюсеры Евстигнеев и Костя Эрнст, люди не последние и, на мой взгляд, достаточно тонко чувствующие. Не знаю, что повлияло…спешка или недофинансирование, или может действительно не попали с режиссером. Трудно сказать, это было без меня и они в отличие от фильма про Высоцкого со мной даже не посоветовались, но это их проблемы.

— И ещё вопрос по поводу Смоктуновского, который на вас кивал, что вы запрещаете ему бриться: я думаю, что все всё-таки многие зрители, особенно кинозрители, были в курсе кто такой Плотников, поскольку в том же «Советском экране» или ещё где-либо если появлялись фотографии, то все равно было обозначено, чьи они (я сейчас не могу судить как свидетель, потому что в 80-х был юн, но кое-что смутно помню). То есть наверняка возникало такое впечатление, что Валерий Плотников — это такой мэтр, который снимает всех звёзд.

— Всех популярных людей.

— Сейчас у нас и звёзд стало существенно больше, фотографов огромное количество, но при этом среди них, на мой взгляд обывателя, нет серьезных громких имён, которые можно было поставить вровень именно с этими звёздами. На ваш взгляд, почему собственно так произошло? Это все от развития отрасли, при которой любой может взять фотокамеру и называться художником?

— Вопрос я бы сказал даже политический, потому что я излишне категоричен… я отвечу пессимистично, потому что, на мой взгляд, это некоторая деградация общества, к которой мы долго и упорно шли и идём, потому что это не проходит ни для кого бесследно. Я просто как фотограф очень хорошо вижу, я замечательно чувствую лица, чувствую людей, если я не снимаю… может быть прозвучит обидно, но они не стоят того. Те редкие персонажи, которых я уже перечислял, это потрясающая великая актриса Ксюша Раппопорт, кто-то отдает ей должное, потому что действительно она великая актриса и она наша современница. И в общем надо каким-то образом чувствовать и благодарить её за то, что она являет такое величие. Точно также можно говорить про Олега Меньшикова, Чулпан Хаматову, какие-то лица есть и они интересны. Вопрос другой: превратится ли это величие ещё и в величие личности, потому что талант это одно, а сам человек сам по себе может быть недостаточно велик, но это трудно сказать… я в этом смысле пессимист… не то, что пессимист, я бы сказал, что я реалист, потому что я этого не боюсь, ну а что делать, великая Римская империя тоже рухнула… Другое дело, когда сами люди в это идут и счастливы.

— В самой отрасли среди фотографов вы могли бы кого-то выделить сейчас?

— Я бы не стал выделять, я бы сказал неопределённо, что у нас сейчас есть несколько, может быть даже дюжина потрясающих фотографов, настоящих, мирового уровня. Единственное, что я могу пожалеть, что им некого снимать, потому что при всей любви к Филиппу Киркорову, к группе «На-На» или Аллегровой — это, конечно, увы, на мой взгляд. Публика ходит, бьется — и все, слава богу. Зато сейчас, слава богу, другие гонорары, в общем, это преуспевающие состоятельные люди (я имею в виду фотографов, не только поп-звёзд), но это не сами решать, потому что надо жить, работать, снимать. А фотографы действительно замечательные.

— Некоторые фотографы переходят сейчас опять на плёнку, и у меня такой вопрос: это какая-то поза? Показать: «Вот я умею, я могу, я практикую», или же действительно плёнка дает какое-то представление о качестве специалиста, ведь просто так с ней действительно не совладаешь.

— Во-первых, если фотограф сам по себе решает опять перейти на плёнку, скажем, в этом есть что-то рукотворное (я имею в виду в плёнке), потому что практически ты не уверен до тех пор, пока ты не проявил плёнку, ты не уверен в результате, успехе, конечно, ты переживаешь. Плёнка — это то, что ты сделал, а не просто электричество… что-то там замкнуло молекулы и получилось изображение. Я уже несколько раз об этом говорил за эти дни, что
в этом есть уважение к изображению, когда ты снимаешь на плёнки, и ты понимаешь, что каждый кадр надо строить. Не в надежде, что сняв 150 кадров на электронной технике «а вдруг может быть получится», но как показывает жизненный опыт — получается крайне редко, а иногда не получается совсем. Потому что я знаю некоторых людей, которые снимали тысячи раз Бродского, ну уж Бродского можно же снять, но ничего не получается, потому что человек снимает со скоростью автомата Калашникова, в надежде опять же поймать какой-то момент, но надо знать, какой момент ты хочешь поймать. Всё-таки плёнка дисциплинирует, заставляет человека стараться, на мой взгляд. Я, по крайней мере, считаю, что разница между плёнкой и электронным изображением… вот она дышит. Точно также, кстати, опять стали выпускать диски на виниле, честное слово, я пока не могу точно сказать, что я чувствую разницу между винилом, но сам процесс, когда ты ставишь…

— Это особое настроение.

— Это настроение другое, как слушаешь ты у себя дома на диване или слушаешь в концертном зале — это такие разбросы и показатели.

— А вы снимаете в основном на плёнку или уже перешли на цифру?

— Вы знаете, я не могу сказать, что я снимаю в основном на плёнку, я немножко категорично: если мне нужно вечером гонорар, то я снимаю на электронную, а если я снимаю в свое удовольствие, для себя, то я снимаю на плёнку. Слава богу, что всё-таки моя любимая фирма Illford выпускает плёнку чёрно-белую, а ведь даже был такой период фотографии, когда производители брали фотографа или просто любителя за горло, потому что переставали выпускать: допустим, Agfa (это любимая моя плёнка) не выпускает фотоплёнку, по-моему, сейчас только звукозаписывающую, но каким-то образом они выживают.

— Вот Kodak недавно прекратил выпуск фотопленки.

— Да, и потом надо отдать должное, что заморачиваться ради… ну сто человек, может быть, наберётся — причём даже не только у нас в стране, я имею в виду в Европе — которые снимают на плёнку... Проще наладить производство… я их немножко обидно обзываю пепельницами, мыльницами, но они востребованы, их покупают каждый день в огромном количестве. Бизнес суровый: он видит, что прибыль здесь — значит, буду здесь.

— Получается другой перекос, скажем так, по-моему, уже пепельницы и мыльницы перестают покупать, потому что все в смартфоне, и население очень любит заниматься фотографированием всего и выкладывать в тот же инстаграм. Как к этому вы относитесь?

— Я к этому извините, что я вас перебиваю, я понял вопрос. Я никак этому не отношусь, потому что вы сказали несколько слов — это называется птичий язык, я не знаю, что такое инстаграм и т. д. — это всё мимо меня. Я пользуюсь телефоном, но у меня телефон с кнопочками…

— Чтобы звонить.

— Да, чтобы позвонить. Причём я понимаю, что это не зависит от моего мнения, это будет решать покупатель, обыватель (как угодно его назовите), значит, это так, и они это выбрали. Мало того, убедить, что лучше подниматься пешком, а не на лифте человека, который со второго этажа спускается на лифте, — бессмысленно. Да, рассказать ему про гиподинамию, что у нас мир и так уже обезлюдел, что животы у всех вырастают, если человек хочет, он поднимается даже на седьмой этаж пешком, а если он не заботиться своем здоровье то, что ж делать — это его выбор. У него выбор был, у него выбор я сейчас, но он выбрал лифт. Единственное, придумал такую формулировку я слушал… «гад же он», и получается слово «гаджет», так ведь все это называется?

— Ваша выставка — это, я так понимаю, некий традиционный best of — лучшие фотографии представлены? Или есть какая-то другая концепция?

— Никакой особенной концепции нет, просто у нас заканчивается Год отечественного кино, бедного нашего кино, и в знак благодарности к этому отечественному кинематографу, на прощание мы устроили эту выставку, чтобы достойно и красиво завершить Год кино.

Эфир siapress.ru 8 декабря 2016 г.

2017   Интервью

Ирина Богушевская: «Мне так надоело быть несчастной, что я сказала себе: всё, сейчас я запишу все самые отчаянные песни — и забуду!»

14 сентября в московском Центральном доме художника свой новый сезон открыла Ирина Богушевская, которую по праву можно назвать, пожалуй, самой утонченной дивой нашей эстрады.

«Я вижу этот концерт так: немного ностальгического флёра по поводу дня рождения нашей группы, еще какие-то давние и редко исполняемые вещи — а потом мой любимый вертикальный взлёт: те песни, которые у нас сейчас в плотной работе. И несколько премьер, взрослых и детских», — написала артистка в преддверии выступления на своей странице в Facebook.

Журналисты Юрий Нуреев и Надежда Макаренко не могли пройти мимо столь многообещающих речей и связались с Ириной Богушевской в соцсети, отняв у нее немного выкроенного на отдых времени. Поговорили о детском и взрослом творчестве, о песнях светлых и мрачных, о джазе и бардовской песне, о Вертинском и немного об Оксимироне и, конечно, о планах на ближайшее время.

Фото: личный архив Ирины Богушевской

Песни, вдохновение, Вертинский и «Куклы»

Ю.Н.: За последнее время вы подготовили множество программ, включая детские. В них вы выступаете не единоличным автором-исполнителем, а артистом, который играет в содружестве с коллегами. Можно ли сказать, что это некий поиск новых источников вдохновения, особенно если учесть, что «Куклы», последний на сегодня ваш авторский альбом, отличается нетипичной для вас мрачностью и тяжелыми раздумьями?

— Ого, сколько тем в одном вопросе! Давайте разбираться с ними по очереди. И начнем, пожалуй, с нетипичной мрачности. Знаете, когда художник-примитивист Алексей Соловьев делал дизайн для моего сайта в Студии Лебедева, он поместил на обложку некоторую ужасную разбитую куклу. И на недоуменные вопросы общественности отвечал так: «А вы вообще слушали песни певицы Богушевской? Там же все умерли!»

И не просто так критики приклеили к моей первой пластинке «Книга Песен» ярлык «декадентская». «Рио-Рита», «Пароход», «Зал ожиданий» — любую заглавную песню с этой пластинки действительно трудно назвать манифестом оптимизма. Каждая из них так или иначе соприкасается с тем фактом, что каждый из нас смертен — и с темой того, что мы делаем в связи с этим знанием. Есть у Хайдеггера потрясающая формулировка: «выдвинутость в ничто». Так вот, я всегда исключительно остро ощущала эту самую выдвинутость. Просто жизнь так сложилась, что к тому моменту, когда был записан и вышел мой первый альбом, моей мамы уже не было в живых, она ушла в 50 лет. А перед этим у неё был почти год мучительной борьбы с онкологией. А перед этим я сама разбилась в автокатастрофе и полгода прожила инвалидом с парализованной правой рукой. А перед этим развелась и осталась одна с пятилетним сыном на руках.

Моя жизнь в 90-е — это бесконечное минное поле, на котором я взрывалась несколько раз так, что от меня оставалась одна только дыра, воронка. Так что к моменту выхода «Книги Песен», а это 1998 год, мне уже очень хорошо было известно, что такое страдание. Я узнала примерно всё про все виды разлук, включая необратимые. Про разные виды предательства, про разные степени бессилия и отчаяния. И меня трудно упрекнуть в том, что я как-то специально накручивала тему страдания в своем творчестве. Я всегда писала песни о своей жизни, а жизнь моя была довольно долго была очень тяжелой. Вот и весь секрет моего «декадентства» и «тяжелых раздумий».

Конечно, я задавала себе вопросы о том, почему и для чего я должна пройти через весь этот ад. Осознанность вообще мне свойственна — и только она меня когда-то и спасла. Я не мазохистка, не получаю от страданий никакого удовольствия. И когда это минное поле закончилось, я с колоссальным удовольствием переключилась на другие темы; мои альбомы «Легкие Люди» и «Нежные Вещи» гораздо оптимистичнее «Книги Песен» по содержанию и общему настроению. А «Шёлк» вообще на 180 градусов отличается от нее и по саунду, и по стилистике, это очень-очень нежная балладная история. Потом, когда опять случился непростой период, появилась пластинка «Куклы» — и да, она снова похожа по духу на мою первую работу. Я сделала круг и снова заглянула в это мрачноватое кабаре — чтобы потом резко уйти от него на новый виток спирали. И сейчас в нашей программе есть новые, очень крепкие и сильные песни — возможно, лучшие, что я написала в жизни. И с ними связаны очень интересные предвкушения.

Ю.Н.: Помнится, Борис Гребенщиков говорил о «Песках Петербурга»: мол, я записал эти песни, чтобы к ним больше не возвращаться. Судя по всему, «Куклы» создавались достаточно сложно. Они «живут» на концертах или эта программа ушла в архив?

— Я не знала про эту фразу БГ, но могла бы сказать про песни со своего альбома ровно то же самое! Правда, я использовала оборот «собрать их в одну в корзину и пустить по реке», а в пресс-релизе у нас было написано: «Чтобы навсегда закрыть какие-то страницы своего прошлого, попрощаться с ними и начать жизнь с чистого листа».

Это было что-то из области примитивной бытовой магии: мне уже так надоело быть несчастной, что я сказала себе: всё, стоп, сейчас я возьму все самые отчаянные песни, запишу их — и забуду нафиг. Не могу больше разрабатывать эту жилу: она пуста. И не хочу больше писать блюзы о том, как хорошему человеку плохо. Внезапно это сработало, и моя жизнь вскоре после того, как мы закончили эту запись, круто изменилась к лучшему. А вот песни с альбома никуда не делись! Мы исполняем на концертах и «Подругу», и «Лузер-блюз», и «Хорватский марш», — но особенно всем нравятся «Ловушки»: песня про то, что «ложки нет» и все ловушки, в которые ты попадаешь, существуют только в твоей голове (это не касается, понятно, ситуаций со здоровьем близких).

Теперь, когда жизнь моя изменилась и страслые и ужаслые страсти-мордасти ушли в прошлое, не вижу необходимости отказываться от этого прошлого. И превращать свои концерты в поток патоки тоже не хочу. Да, мы всегда заканчиваем на высокой ноте, и я строю концерт как восхождение к ней и отчасти как сеанс терапии — но побывать лицом к лицу со своей темной стороной тоже важно. Наверное, поэтому эти песни оказались такими живучими.

Ю.Н.: Их противоположность — «Детские площадки» — имеют успех как у детской, так и у взрослой аудитории. С детьми более-менее понятно: это добрая и светлая музыка, какой со времен советской детской песни было немного. Но почему же в восторге взрослые, вы для себя нашли объяснение?

— Да, это правда: взрослые на наших концертах с готовностью впадают в детство — и подпевают, а также мяукают и хрюкают, не хуже своих детей. Наверное, потому, что мы все сейчас живем в таком бесконечном стрессе, что даже минимальная возможность расслабиться и вернуться в детское состояние беззаботности — это просто настоящий подарок. Но давайте скажем два слова про этот проект тем, кто про него ничего не знает? «Детскую площадку» мы сделали совместно с детским поэтом и писателем Андреем Усачёвым и его соавтором, композитором Сашей Пинегиным. Я впервые не солировала, а работала поющим продюсером и аранжировщиком для чужих вещей. Вместе с моим постоянным коллективом — а это всё исключительно профессиональные музыканты — мы записали уже около 40 детских песен и выпустили их на двух дисках. И детские концерты играем полным составом наряду со «взрослыми». Всего у нас в репертуаре сейчас порядка 60 песен, Андрей с Сашей постоянно пишут новые, — а пару лет назад и я начала писать собственную детскую программу. Сейчас материала у меня накопилось на пару полноценных альбомов. И, как только разберусь со «взрослым» синглом, займусь этой записью.

Ю.Н.: Как, кстати, вообще вы пришли к «Площадкам», ведь до этого были опыты исключительно с «взрослой музыкой» — от собственных песен до программы с песнями Вертинского?

— Это долгая и прекрасная история про то, как однажды, приехав к другу на день рождения на дачу в большую и шумную компанию и глядя на то, как человек 20 детей смотрят у него в доме фильм про собак и смеются и переживают, ты ловишь себя на очень ярком ощущении «хочу всегда видеть перед собой смеющиеся детские лица» — а через пару месяцев случайно знакомишься с поэтом, чьи стихи вы с сыном оба очень любите, а еще через четыре месяца у вас премьера совместной программы. И ты делаешь со своей группой эти песни так, чтобы они были живыми, яркими, искрящимися, как любимые «Бременские музыканты», потом тратишь по полгода жизни на каждый альбом, сутками сидя в студии и инкрустируя музыкальную ткань саундэффектами — и представляешь себе, как вот тут вот дети засмеются и тут засмеются, и так оно и происходит. Потом родители пишут тебе, что в машине диск запилен уже до дыр, и пишите, пожалуйста, скорее следующий. В общем, то, как это происходило вплоть до 2014 года — это что-то из хорошей доброй сказки.

Ю.Н.: О Вертинском вы как-то говорили, что к нему можно постоянно возвращаться и «править себя» по нему. А кто еще из артистов для вас служит таким камертоном?

— Уже упомянутый вами БГ — и Бобби МакФеррин. Оба они пророки радости, оба учат тому, как ее добыть в нашем безрадостном мире. И есть еще великий Леонард Коэн, который в прошлом году стал небожителем, но оставил нам очень важное наследие.

Н.М.: Вы отслеживаете, кстати, современную эстраду и поп-музыку — нашу и зарубежную? В ней появляются интересные для вас имена?

— Ну конечно же. У меня в ленте Фейсбука куча коллег-музыкантов, и все постоянно постят тех, кто им нравится, — так что спектр получается широкий, от Эда Ширана и Coldplay до Postmodern Jukebox. А из наших мне нравятся Therr Maitz (внимательно за ними слежу отчасти потому, что с ними сейчас играет прекрасный гитарист Коля Сарабьянов, с которым мы вместе записали альбом «Шёлк»), ужасно мне нравится как музыкант и как исполнительница Тина Кузнецова и ее Zventa Sventana, а еще Оксимирон и Хаски. У всех этих людей есть энергия, импульс, свежесть, идеи. А Оксимирона со временем, думаю, просто признают выдающимся русским поэтом. И актер он просто отличный.

Н.М.: Вы часто ностальгируете по старым временам?

— Какие времена вы имеете в виду? Царское время, когда каждого из нас могли бы пороть на конюшне или продать соседу-помещику? (Все обычно уверены, что родились бы, конечно, графьями, а не крепостными, а я вот нет). Или вы про революцию с террором и гражданской войной? Сталинские репрессии? Или Великую Отечественную? Или советский застой 70-х, пропитанный враньём? Знаете, даже этого беглого перечня достаточно, чтобы понять: мы живем в очень, очень удачное время, может быть, самое благополучное в нашей стране — во всяком случае, до 2014-го это точно были просто невероятные годы с невероятными возможностями. Так что пока что ностальгии у меня нет никакой.

Н.М.: Вы характеризуете свой стиль как театральный джаз. Интересно, какой современный театр вам по душе?

— Да, «Книга Песен» и «Куклы» записаны в этом стиле. Можно было бы еще сказать «кабаре» или «мюзикл»: каждая песня там — это мини-спектакль на 3-4 минуты.

А что касается театра, то моя давняя любовь — Мастерская Петра Фоменко. Квинтэссенция театра как он есть: глубокая духовная работа, облеченная в такую блистательную форму, что становится волшебством, сном, приключением, которое хочется прожить снова и снова.

Н.М.: С другой стороны, вас иногда относят к бардам. Нет ли ощущения, что бардовская песня в России сейчас переживает не лучшие времена?

— А я вот не отношу себя к бардам — с тех пор, как сто лет назад меня освистали на одном из слетов с криками «Долой эстраду!» Теперь я даже благодарна суровым людям в штормовках за эту подсказку: да, мои альбомы можно поставить на полочку «Эстрада». Или, скажем, «Загадочный русский соул». (улыбается) Поэтому мне трудно рассуждать о динамике развития бардовской песни, извините.

Н.М.: Бывает ли так, что высказывания критиков или рецензентов вас задевают? Чем именно?

— Бывает, конечно, я же живой человек. Есть критика профессиональная и объективная (жаль, что мало кто у нас на нее способен) — и это бесценная обратная связь, которая помогает тебе стать лучше. Так, однажды Соня Соколова, редактор Звуков.ру, написала несколько фраз о моем сольном концерте, которые меня очень задели — но поскольку ее задачей было помочь, а не пнуть, по итогу я сделала из этой рецензии несколько важных для себя выводов и до сих пор Соне очень благодарна. А бывает, когда про твой аншлаговый кремлевский концерт пишут, что ты во фраке похож на несмешного пингвина — даже не помню точно эпитет, сорри. И ты просто думаешь: вот зачем? Зачем человек это делает? Расстраиваешься до слёз, вот натурально сидишь и плачешь — потому что ни блестящие оркестровые номера, ни полный и восторженный зал — ничего из этого не удостоилось внимания этого, кхм, критика. Потом он извиняется, и ты принимаешь извинения — хотя помоями он тебя полил в газете, а извиняется через соцсеточку, — но вопрос «зачем» остается открытым. Сейчас я, конечно, отрастила себе панцирь, и так сильно, чтоб до слёз, меня давно уже ничто не прошибало.

Альбомы в эпоху iTunes

Ю.Н.: Формат альбома сегодня актуален для артистов? Ведь аудитория качает в iTunes синглы…

— Способ доставки контента к аудитории — штука совершенно непредсказуемая. На моих глазах умер винил, умерли кассеты и родились компакт-диски, — а потом интернет взял и убил компакт-диски, а винил встал из гроба и прекрасно себя чувствует. А сейчас стриминги грозятся убить iTunes. Наблюдая за всей этой вознёй, я хочу сказать вот что: если ты музыкант — думай только о том, что ты хочешь сказать и выразить, создавай свой мир и делай его настолько совершенным, насколько сможешь. А о том, как его продавать, тушкой или по кусочкам, пусть думают продавцы. Люди все очень разные — кто-то качает синглы, а кто-то охотится по маленьким лавочкам за вожделенным винилом, и слушает его от и до. Не стоит гоняться за всеми одновременно, порвешься на клочки.

Наследники в поэзии

Ю.Н.: Вы также выпускаете и поэтические сборники: а что для вас наиболее интересно сегодня — запись в студии, концерты или выпуск новой книги со стихами?

— Студийное время — это лучшее время в моей жизни. При том, что пока пишутся инструменты, я сижу в студии от звонка и до звонка и устаю как собака. Но это счастливая усталость, потому что она превращается во что-то, что останется после тебя. Книжка тоже останется. А вот каждый концерт — это одноразовая вещь, что иногда бывает ужасно обидно, если вы в этот раз играли как боги, и с публикой всё произошло круто и правильно. Играть концерты — это такое дзенское занятие, все равно как делать мандалу из цветного песка: смахнул — и нет её. Но в этом тоже есть свое наслаждение.

Н.М.: Наследницей кого из поэтов вы хотели бы себя считать?

— Я не очень высоко оцениваю свои стихи. То, что я умею по-настоящему, — это тексты песен. И тут я хотела бы идти вслед за Леонардом Коэном и смотреть на него. Потому что в том, чем я занимаюсь, — в музыке, сплавленной с текстом — он сделал великие вещи.

А что до поэтов-поэтов, то помимо Пушкина, который моё всё и навсегда, мои пристрастия много раз менялись. Но все были в области Серебряного века. То я сходила с ума от Ахматовой и Цветаевой, то взахлеб читала Пастернака и Гумилёва (очень, кстати, недооцененного), то это долго был Мандельштам — а параллельно с этим я читала всю мировую поэзию, от Вийона и вагантов до Уитмена. Но потом открыла для себя Бродского — и это был просто шок; никого, кто писал бы по-русски сильнее, я с тех пор так и не прочла.

Ю.Н.: Каких современных поэтесс вы бы выделили? Сейчас только и слышно — Сола Монова, Ах Астахова, Вера Полозкова. Вы считаете их серьезными поэтессами или это, на ваш взгляд, просто модное мимолетное веяние?

— Непонятно, как — но я ухитрилась ничего не знать ни о Соле, ни об Астаховой. Надо возгуглить!

А Веру Полозкову читаю уже давно и хочу сказать, что это очень сильная поэзия, целый универсум, огромный талант плюс труд и мастерство. И все, что с ней происходит, мне интересно и важно. В ней намешано чертей пополам с ангелами — и от этого интрига только острее. Но мне очень хотелось бы, чтобы она удержалась на тех вершинах, которые взяла во времена своего первого индийского цикла — потому что никто здесь, кроме нее, даже не пробовал писать о той самой радости и гармонии, за пропаганду которой я так люблю даосов, БГ и МакФеррина.

Русская поэтическая культура вообще страстотерпна; страдание наша высшая ценность, наша священная корова. Но видите ли, чтобы быть несчастным и страдать, не надо ни ума, ни таланта; все и так отлично это умеют. А вот выбраться из этого белкиного колеса — целое дело, и у Веры получалось. И ее голос важен для ее поколения. И поскольку я сама считаю наивысшей ценностью не страдание, а радость и развитие — я на её стороне.

Путь к благотворительности

Ю.Н.: Вы реализуете и благотворительные проекты. Кроме того, вы — попечитель фонда «Галчонок». Расскажите, пожалуйста, о работе фонда, чем он помогает детям?

— «Галчонок» начинался на моих глазах: я выступала на самом-самом первом их мероприятии, когда учредитель Оля Журавская только анонсировала фонд, призванный помогать детям с ДЦП. И настроение у нас было не то что сильно боевое: первые сборы шли с большим трудом. Собирать деньги для ребенка, который болен онкологией, но может победить болезнь, как-то проще, чем для ребенка с ДЦП, который по сути обречен жить всю жизнь с этим диагнозом. Но таким детям можно помогать: заниматься с ними реабилитацией, вертикализировать, по крупицам восстанавливать движения. И сейчас благодаря фонду сотни детей получают эту реабилитацию и специальное оборудование. У фонда потрясающая команда.

А еще считаю, то, что фонд заполучил в ангелы Юлию Пересильд, было огромной удачей. Юля — это просто термоядерный источник энергии. Она придумала благотворительный спектакль «Стиховарение», привлекла к фонду внимание своих звёздных друзей — и занимается этим системно. А я просто поддерживаю фонд по мере возможностей: на концертах «Детской площадки» стоят кэш-боксы и висят баннеры «Галчонка», и я всегда рассказываю о том, что организаторы фонда — люди с безупречной репутацией, и им можно доверять. Потому что доверие — это базовая валюта в благотворительности.

Ю.Н.: Как вы пришли к благотворительности? Это был некий импульс, яркое событие, после которого вы почувствовали, что это необходимо для вас?

— Ох, сейчас опять придется о грустном. Потому что тем ярким событием, которое заставило меня в 2005 году завести ЖЖ, был диагноз «лимфобластный лейкоз» у сына моей подруги. Я в отчаянии начала искать ему доноров через интернет — и хочу сказать, что в жилах Саши Проневского потом еще несколько лет текла кровь половины рунета, в том числе кровь Антона Носика, который тогда очень нам помог. Пока шла эта кампания, я познакомилась с Катей Чистяковой, которая потом стала директором фонда «Подари жизнь», потом я выступила на самом первом концерте этой самой «Подари жизни»…

Сейчас это уже не только история; помогать стало модным трендом, и слава богу! Страшно вспомнить, сколько грязи на нас тогда выливали, и фраза «Пиарятся на больных детях» была самой нежной из всех.

Н.М.: Вы следите за политической обстановкой или стараетесь абстрагироваться от происходящего?

— Слежу. Потому что не существует никаких башен из слоновой кости, где можно было бы сто лет назад спрятаться от революции — а сейчас от новостей из Украины. И мне иногда бывает так бешено больно от того, что я ничего не могу изменить, не могу сделать так, чтобы эти новости звучали по-другому, чтобы эта позорная для всех сторон война наконец закончилась.

Время на себя

Ю.Н.: Есть впечатление, что с каждым годом объем работы, которой вы занимаетесь, увеличивается. Как на все проекты у вас хватает времени и сил? Или не хватает — и чем-то приходится жертвовать?

— Нет, не хватает. Несколько последних лет я как раз провела в модусе «Я не справляюсь» — потому что мне тупо не хватало здоровья и ресурса на то, чтобы двигать мои проекты так, как раньше. Я в 2013-м году вроде бы счастливо вышла замуж — и вдруг начала просто разваливаться, у меня начались долгие изнурительные бронхиты. А потом поняла, что это, видимо, синдром возвращения с войны. Много лет подряд я сражалась на два фронта, у меня на работе был перманентный боевой поход — и дома тыла не было. Но пружина не может быть бесконечно сжатой, когда-то должна была пойти обратная реакция. Я наконец-то получила передышку — но посыпалась. Когда я это поняла, то просто позволила себе побыть слабой. За последние три года я провела дома с семьёй столько времени, сколько не проводила дома никогда в жизни. И была очень счастлива. А теперь хочу найти какой-то новый баланс между семьей и моим делом, чтобы больше никогда так не выгорать.

Н.М.: Каким образом вы восстанавливаете силы?

— Устраиваю себе мини-отпуска каждые три-четыре месяца и стараюсь уезжать хотя бы на неделю; неважно, в конный поход или на талассотерапию. Летом даю себе месяц-полтора. В отпуске мне нужно много сна ночью и много движения днем. Обожаю подолгу плавать. Обожаю верховую езду. Обожаю одна или с собакой ходить по лесу. И еще мои любимые китайские практики, они отлично заряжают батарейку — при условии, что занимаешься постоянно. Этим летом мне удалось выехать на неделю в Хорватию на семинар по дао-инь с нашим мастером, мы практиковали каждое утро и каждый вечер в парке на берегу моря.

Н.М.: Как вам удаётся так хорошо выглядеть при бешеном ритме жизни и колоссальных нагрузках? Либо они-то и держат в тонусе?

— Спасибо на добром слове! (улыбается) Но нагрузки держат в тонусе до известного предела, а потом тебя может просто расплющить. А дальше выбор — садиться на стимуляторы или сбрасывать часть нагрузок. Я не хочу однажды выйти в окно, поэтому приходится дозировать.

Н.М.: Каковы ваши планы на ближайшее время?

— Дойти с конюшни до ближайшего кафе и отправить вам этот текст! (смеется)

Н.М.: Что бы вам хотелось успеть сделать в жизни?

— Давайте вернемся к этому вопросу лет через 20: тогда глагол «успеть» можно будет смело применять по назначению. А пока что, надеюсь, у меня в запасе еще столько времени, чтобы можно было не только судорожно превращать его в книжки и альбомы, но и просто сидеть у нас на конюшне, пить на веранде чай и любоваться тем, как закат подсвечивает лошадям гривы.

Публикация siapress.ru — Надежда Макаренко, Юрий Нуреев

2017   Интервью

Рома Зверь: «С каждой песней мне все меньше хочется писать…»

Группа «Звери» сменила состав, выпустила альбом «Друзья по палате», выступила на Дне работников нефтяной и газовой промышленности в Сургуте: поводов для разговора с лидером коллектива Ромой Зверем было много, но еще больше оказалось тем, которые артисту сегодня более интересны, чем музыка. О некоторых из них — в нашем разговоре.

Фото: zve.ru

— Рома, во многих рецензиях на последние альбомы «Зверей» говорится о том, что группа резко повзрослела, изменилась. Вам, находящемуся постоянно внутри творческого процесса, это заметно или все воспринимается вами как естественный ход событий?

— У нас выходит новая пластинка «Друзья по палате», которая записывалась с новыми музыкантами, которые пришли год назад. С приходом новых музыкантов появляется новое видение, новые идеи, это логично и закономерно. Плюс, конечно, и естественное развитие — да, каждый человек, занимающийся искусством, не стоит на месте, находит новые формы, потому что творческие люди — любопытствующие, ищущие. Обыватель может ничем не интересоваться, поглощать то, что ему представляют СМИ, соцсети — и то не всегда: даже информация, лежащая на поверхности, не всегда доходит, потому, что многие люди, увы, не любопытствующие и не интересующиеся. А люди искусства находятся в постоянном поиске — не потому, что им скучно вдруг стало, а потому, что это в них от природы заложено. Происходит постоянное впитывание новой информации, каких-то культурных слоев, их взаимодействие, изменение мировоззрения, творческих методов, рождение чего-то нового, — словом, творческий процесс.

— А реакция обывателя как раз-таки интересна? Она богата на эмоции, причем далеко не всегда положительные: вас, например, в последнее время обвиняют в том, что вы «опопсели».

— Я не принимаю к сведения точку зрения непонятных людей. Кто они, эти люди из интернета? Я же их не знаю.

— Вернемся к новому составу. Сегодня «Звери» — это ваш личный проект с музыкантами-аккомпаниаторами или сообщество, в котором каждый музыкант вносит и реализует в творчестве свои идеи?

— И нынешнему составу, и предыдущему я всегда давал возможность самовыражения. Но есть некоторые отличия. Так, в новом составе я замечаю, что у ребят нет стремления любым способом запихнуть побольше своего «я» в аранжировки, в каждую нотку, которую они играют: нет, они думают, а нужно ли играть или стоит помолчать в каждом определенном моменте, — то есть они не занимаются глобальным самовыражением, а думают в первую очередь об идее песни, о концепции, о том, где и как должен звучать тот или иной инструмент… Это здоровая атмосфера творчества, и это меня очень радует.

— Смена состава группы — это некий поиск вдохновения или усталость от общения с узким кругом товарищей?

— Скорее, и то, и другое. Когда долго общаешься и работаешь с людьми, неизбежно становится заметна разница между вами. Ты куда-то движешься, они — нет, более того, они начинают тормозить движение, дистанция увеличивается… Так произошло с предыдущим составом группы, и я долгое время пытался ребятам объяснить, что надо развиваться, меняться, два года пытался сократить эту дистанцию между нами, но не получилось. Но я честно попытался.

— Расстались без обид?

—Тут не на что обижаться: так бывает, разошлись дороги, оказались разными интересы, отношение к жизни. Я, конечно, не считаю ребят своими врагами, но мы и не созваниваемся на выходных, скажем так.

— Вы чем дальше, тем больше находите пространств для творчества. У вас вышла вторая часть автобиографии — расскажите, пожалуйста, о ней.

— Книга «Солнце за нас» рассказывает о моем переезде в Москву — спустя полтора года образуется группа «Звери». А заканчивается книга сегодняшним днем, 2017-м годом.

— То есть эта книга — для самого широкого круга читателей. Первая часть, видимо, больше для серьезных фанатов…

— Первая часть была больше про Таганрог — и до приезда в Москву, вторая — непосредственно продолжает ее.

— То есть можно прогнозировать, что лет через десять будет третья?

— Я не знаю, если мне будет интересно говорить об этом… Мне было достаточно тяжело закончить вторую книгу. Работа над ней начиналась восемь лет назад, то есть сразу после выхода первой, но она быстро заглохла, потому что мне в какой-то момент стало неинтересно, меня захватило другое, произошло много событий… Потом это оказалось даже на пользу книге, потому что и про все, что происходило, конечно, я тоже написал.

— Вы часто так переключаетесь с одного на другое? С музыки на фотографию, режиссуру?

— Бывает, конечно, я не только музыкой занимаюсь. Более того: уже лет шесть как музыка не является для меня основным видом искусства, я больше посвящаю времени другим делам. С каждым альбомом, с каждой песней мне меньше хочется писать.

— Сейчас для вас интересна более фотография?

— Нет, живопись и режиссура.

— Но и про фото не забываете. Только что завершилась ваша выставка «Моменты» в музее современного искусства «Эрарта» — вы обычно снимаете во время гастролей. Что-то успели сфотографировать в Сургуте?

— Я, к сожалению, приехал не из Москвы, а из Санкт-Петербурга — только с телефоном, без техники. Я успел посетить в Сургуте краеведческий музей и поснимал там видео, кстати.

— То есть мобилография для вас неинтересна?

— Почему же! Моя вторая фотовыставка откроется в Москве в октябре, и она будет посвящена как раз мобилографии. Ее название — «Один год», я представлю работы, сделанные на телефон в течение года. Каждый месяц — в виде отдельного стенда, их, соответственно, должно быть 12, это порядка одной тысячи фотографий. Это полная противоположность предыдущей академически-классической выставке с аналоговыми фотографиями узкого и среднего формата, снятыми на сложные камеры, которые многие люди уже и не помнят, а кто-то и вовсе не знает.

— Снимать на пленку сложнее, количество кадров жестко лимитировано… С чем связан интерес к ней? Для вас это технические моменты — то, что не всем доступно, или это некая философия уникальности каждого момента, зафиксированного и сохраненного?

— Конечно, это совершенно иная техническая возможность, которая позволяет получить фотографию, которая похожа на работы Брессона или Робера Дуано — классиков фотографии… И когда ты снимаешь практически на те же фотоаппараты и используешь ту же пленку, получается примерно то же самое.

В то же время это творческий поиск, эксперимент: тебе что-то интересно, ты пытаешься это повторить. Эта информация тебя обогащает, и ты продолжаешь развиваться.

Впрочем, я это понял, прожил, что-то получилось, что-то — нет, и теперь появились уже новые интересы, связанные с другой формой фотоискусства.

— Если продолжить тему, так скажем, взаимоотношений с объективом: вы и клипы для группы снимаете самостоятельно, почему?

— Мы изначально снимали все видеоклипы сами — вместе с Александром Войтинским, с которым мы и создавали группу «Звери». Впоследствии наши пути немного разошлись, Саша стал режиссером, он снимает фильмы… Саша ушел, и я стал снимать видео для группы сам.

— Современный российский кинематограф, кстати, представляет интерес?

— В кинотеатры я хожу крайне редко.

— А авторское кино?

— Его очень мало в России, больше коммерческого — вторичного и зависимого от веяний Голливуда…

— Естественно, не могу не спросить о «Матильде»: каково ваше мнение не о фильме даже (в конце концов, его никто не видел еще), а о той, так сказать, дискуссии, что его сопровождает?

— Происходят не очень хорошие вещи, которые не вселяют оптимизма. Воинствующее невежество в стране, обескультуривание населения — все это очень страшно. Когда государство не выделяет денег на культуру, на образование, то только и остается ожидать сапог, скреп, армии, поиска врагов внешних и внутренних. Собственно, именно это мы и видим: люди, не смотревшие не вышедший еще фильм, зомбированы центральным телевидением, зависящим от власти, и уже имеют какое-то мнение об этой картине. Это ужасно.

— Кстати, вот человек, который на культуру получал деньги от власти, теперь под домашним арестом находится. Что вы думаете о деле Кирилла Серебренникова?

— Мне кажется, это продолжение того, о чем я говорил, — того, что происходит в стране. Дело Серебренникова — чистой воды заказ и месть определенных людей. Дело не в коррупции, не в отмывании денег через бухгалтерию театра, дело в личной мести, я считаю.

— Кстати, по отношению к Серебренникову часто высказывается такое мнение: он брал деньги от государства — и имел наглость его же ругать. То есть все-таки нельзя так?

— Почему? Все театры находятся на обеспечении государства, нет частных, а если были, то они давно уже либо отошли государству, либо закрыты. Во всем цивилизованном мире государством выделяются деньги на театр. А театр не может быть насквозь идеологическим, театр — это свобода, любое искусство — это свобода, свобода мысли художника.

Странно получается: приходит государство к автору и говорит — возьми денег, сделай, но сделай так, чтобы нам было угодно. В этом уже существует противоречие: театр должен быть свободным — на то он и театр.

— Вы занимаетесь большим количеством проектов, у некоторых читателей вопрос: вы успеваете всем заниматься?

— Успеваю все, что задумано, более того: у меня есть такое прекрасное качество, как лень, которое не позволяет мне делать какие-то глупые поступки, Нет проблем с тем, что где-то горит, где-то не горит: я все планирую сам, начиная с гастрольного графика и заканчивая отдыхом с семьей.

— Его, кстати, достаточно? Дети не страдают от отсутствия отца?

— Я надеюсь на это (смеется). Конечно, я стараюсь проводить как можно больше времени с семьей, и нет такого ощущения, что гастроли просто отняли меня от семьи и дети меня не видят.

— Еще вопрос от читателей: «О чем мечтает Рома Зверь?» Вообще-то не принято делиться своими мечтаниями, возможно, у вас есть какой-то универсальный ответ на этот случай.

— Даже не знаю. Я недавно мечтал — но это сбылось. Так получается в жизни, что мечта обычно перерастает в цель, а цель достигается. Вот такой принцип, поэтому я очень аккуратно мечтаю и думаю, чего бы мне загадать. Я счастливый человек, в том числе и оттого, что не мечтаю попусту, а просто действую, достигаю целей, ставлю новые. Этот процесс — постоянный, можно сказать, я постоянно нахожусь в состоянии счастья.

Публикация siapress.ru

2017   Интервью

​Владимир Шахрин: «Когда говорят про свободу во всем государстве и мире, то я в эту фигню не верю»

Не так давно в Сургуте на площадке ДИ «Нефтяник» состоялся концерт легендарной группы «Чайф» под названием «Вместе теплее». Если кто-то помнит — именно так называлась одна из песен свердловских рокеров 1987 года. Корреспондентам «НГ» удалось побеседовать с лидером группы «Чайф» Владимиром Шахриным о семье, музыке, счастье, Соколовском, пельменях и Бобе Дилане.

Фото: Виктория Чернышева

Нас совершенно очаровала простота и человечность Владимира Владимировича. Знаете, есть у чайфов какое-то потрясающее достоинство, благодаря которому и через 30 с лишним лет на сцене они не превращается в латексных молодящихся клоунов, в протестующих старичков или в жалкое подобие самих себя. Кто-то язвительно скажет, что «шахринский рок» умер, но песни группы продолжают жить из года в год, находя все новых слушателей. Родители приводят на концерты своих подростков, которые, оказываются, знают тексты старых песен — это уже связь поколений. На интервью мы пришли не с пустыми руками, принесли музыканту небольшой подарок (скажем по секрету, это была картина).

Владимир Шахрин: Спасибо, это потрясающе! Моей внучке точно понравится. Я положу вот сюда, и, если я уходить буду и забуду, вы мне напомните, чтобы я забрал, хорошо? У меня память ни к черту. Мы с женой ездим на машине, она рядом сидит и указывает: «Мы едем вот туда, ты вообще помнишь, куда мы едем?!»

Надежда Макаренко (смеется): Главное — тексты песен не забывать!

В.Ш.: Ну, тоже бывает иногда, вот 9 Мая всю программу отыграли, последней играем «Поплачь о нем», ну с 1989 года играем — и у меня в конце такой белый лист, понимаю, что ни слова не помню, последний куплет.

Н.М.: А вы микрофон в зал повернули, мол, зрители, подпевайте?

В.Ш.: Ну я так: ммм-ммм-ммм! До припева дотянул…

Юрий Нуреев: Теперь понятно, почему артисты с залом так общаются.

Очень струнные дела

Ю.Н.: Начнем с дел сегодняшних. Расскажите об альбоме «Теория струн»: как вы пришли к этому альянсу со струнными?

Н.М.: Одна обложка чего стоит! Классная.

В.Ш.: Ну да, это дизайнеры молодые, хорошие делали, стритартовцы. Мы с ними дружим, и они все время концепутально все делают. Они нам делали обложку «Кино, вино и домино», там была целая история с бетонной плитой — делали форму, месили бетон, сами ее создавали, сваркой варили надпись «Чайф», потом все отпечатки делали… На виниле смотрится роскошно.

А «Теория струн»… Мы к зимней акустике все время придумываем какую-нибудь историю. Встретились с Александром Пантыкиным — основателем группы «Урфин Джюс». Сейчас он у нас председатель союза композиторов Урала и Сибири. Много для кино пишет. И у него есть небольшой скрипичный оркестрик: это молодежь, консерватория, училище Чайковского. Зашел как-то разговор, я говорю: «Ну, с оркестром не хочу, весь этот пафос, трубы-дудки, дедушки-бабушки, которые в ноты смотрят…» А он и говорит: «Так давай я программу сделаю с этим оркестром!» И он написал аранжировки, мы собрались вместе в его бункере — а у него такой бункер военный — и студия, и штаб. И сначала компьютер играл по аранжировкам, я на гитаре играл и пел, чтобы понять, где удобно, где неудобно, где хорошо. Получились простые, прозрачные, мелодичные аранжировки, без пафоса.

Там 14-15 человек у нас было на сцене, мы к ним приходили репетировать, потом они к нам на базу приходили, и для них это интересно, круто они там посидели, чаю попили, после первого концерта коньячку выпили, мы им весь райдер спалили, консерваторкам-то! (смеется) И они прониклись все, мы же еще в Москве выступили, в Питере — и там был придуман ход, что они полпрограммы играют в классических костюмах, потом они уходят со сцены, мы играем несколько песен вчетвером, и потом они выходят — в джинсах, футболках, вот кто в чем, люди с улицы, обычные мальчишки и девчонки, начинают жечь с пританцовыванием!

На момент записи одна песня новая была всего — «Чей чай горячей», остальные старые, но они совершенно по-другому звучат. И это очень наша, уральская история. Мы записывали в Москве, на «Нашем радио», и первые две песни отдали свести московскому звукорежиссеру, который очень хорошо работает, делает звук многим — вот Ване Урганту, когда вживую у него играют, другим… Мы его очень любим, но он сделал стандартно. Стандартно хорошо.

И я говорю: «Нет», — мы забрали все материалы, и у Славы дома сами делали сведение — для того, чтобы люди, которые будут слушать альбом, понимали, что здесь — не оркестр, что это не огромный зал, что это очень такая интимная история… И мне кажется, у нас получилось. Хорошая работа, мне не стыдно за нее.

«Дедушка Дилан форева!»

Н.М.: Вас в начале карьеры Андрей Матвеев назвал уральским Бобом Диланом: это прозвище прижилось? И как вы, кстати, относитесь к тому, что Дилан получил Нобелевскую премию?

В.Ш.: Ну, Андрей Матвеев тогда, в 80-е, был молодой писатель, член Союза журналистов, еще что-то, такой эстет, интеллектуал. И он привел меня, можно сказать, за руку, в тусовку, был день рождения у гитариста Миши Перова, там как раз совсем молодые Nautilus Pompilius были, я с ними познакомился, «Трек», «Урфин Джюс» — ну вот, такой костяк… Такой в красном уголке какого-то завода джем-сейшн. И я на него с гитарой пришел, и вот он меня завел и представил: «Наш уральский Боб Дилан!» — и я все сидел и ждал, когда ж джем-сейшн-то играть будем, а они все бухают и бухают, черти. В конечном итоге я говорю: ну что, когда, и они говорят: «Ну давай уже, сыграем», — и сыграли две песни, и они мне стакан в руку: мол играть умеешь, теперь посмотрим, как умеешь пить. А я все-таки на стройке работал, человек не злоупотребляющий, но пить умею.

И в конечном итоге джем-сейшн начался: концепцию придумал Илья Кормильцев, он там тоже был, он сказал: «Давайте поменяемся инструментами, и каждый будет играть на том инструменте, на котором он играть не умеет». И он играл на скрипке тогда (смеется). И вот эта вакханалия и была этот самый джем-сейшн. Самое удивительное, что, когда прошло много лет и я рассказывал это как миф или легенду, сам начал сомневаться: было ли это? — спустя 30 лет нашелся человек, который сделал семиминутную запись на кинопленку — она без звука, но, по крайней мере, она свидетельствует, что такое действительно было! Она есть в интернете, под нее какая-то наша старая песня подложена, можно найти.

Что касается Дилана, то я рад, что ему дали премию, я считаю, что он как никто заслужил это, потому что этот человек дал язык целому поколению поэтов-песенников второй половины 20-го века. Песни «Битлз» до встречи с Бобом Диланом были совершенно банальные — про «я люблю тебя, ты любишь меня», а после нее начались как раз Revolver, Sgt Pepper, человек-морж, и такие образы странные появились. То есть он некий стандарт песенной поэзии заложил! И на наш рок он тоже, конечно, повлиял, потому что мы все находились под впечатлением от поэзии Бориса Гребенщикова и Майка Науменко, а они все переводили тексты как раз Боба Дилана. Они англоговорящие были парни, и у них в Питере был доступ ко всему такому, и они переводили эти песни. И вот мы сейчас тоже имеем доступ, и тоже видим это все, и видим, что песни Бориса Борисовича и Майка — если не заимствования, то близкие переводы Дилана. Так что дедушка Дилан — форева, правильно он премию получил!

Курс на акустику

Ю.Н.: Если говорить про музыку: вас традиционно называют народной группой, и вы оправдываете это звание, стараясь не пускаться в эксперименты. Последний эксперимент со звучанием — это, если не ошибаюсь, песня «Сальто назад». С тех пор как-то заигрываний с электроникой и вообще со сменой стиля не было, почему?

В.Ш.: Я нормально отношусь ко всем жанрам: если жанр существует, то, понятное дело, должны быть те, кто станет его королями. Но в какой-то момент я понял, что мода модой, а… я иду на концерт Пола Маккартни, чтобы услышать звук его бас-гитары вот этой, которую он таскает за собой все это время, и на концерте Ростроповича я бы меньше всего хотел бы, чтобы он встал за диджейский пульт и начал пилить скретчи. Я бы хотел услышать, как он играет на виолончели. Потому что эти люди играют не так, как другие. Лучше. Я понимаю, что некий саунд группы «Чайф» — аутентичный звук рока конца 60-х, две гитары, бас, барабан, без спецэффектов. И так мало кто играет.

Сейчас молодые группы играют с множеством спецэффектов, но по сути, это та же фонограмма: у них минусовки все прописаны, куча звуков, лупы, но они уже все становятся рабами компьютера, не могут подвинуть что-то, поменять, тот же темп… У нас как — как отсчет барабанщик задал, в том темпе и играем. Иногда кажется на концерте: медленно, медленно играем. Потом смотрю запись: как же быстро-то! Для меня это нормально, понимаю, что это все время разное настроение. Скажем, в зависимости от дирижера одно и то же произведение Вагнера может звучать по-разному. Или мрачно, чуть помедленне и с акцентированным темпом, — или чуть полегче, побыстрее, не столь готично, но хорошо. Поэтому мы решили, что уж давайте мы будем делать то, что делаем хорошо.

Счастливы вместе

Н.М.: Вы пели про оранжевое настроение. А если бы сейчас пели, какое бы было настроение?

В.Ш.: Я думаю, что не менее, чем оранжевое. Оно было оранжевое от некоей беззаботности. Сейчас забот много. Когда мне говорят: «Вы свободный человек?» — я отвечаю да, я свободный, могу читать книги, какие хочу, играть, что хочу, ездить по миру и так далее. У меня есть свобода выбора. Но при этом я понимаю, что у меня за плечами такой рюкзак ответственности огромной. Я старший мужчина в доме, я отвечаю за всех — за жену, детей, внуков, за сестру, племянницу, так получилось. Поэтому оно оранжевое, я, по большому счету, счастлив. Я счастливый человек — у меня получилось многое, я рад, что вот эта школьная история вылилась в историю группы «Чайф», что есть продолжение. Что у нас крепкие семьи с хорошими отношениями… Я счастлив, что на даче два раза стенку выносил, чтобы стол расширить: там 35 человек собирается и собирается, я приезжаю на 2 дня домой, все мои девчонки с внуками приезжают, еще соседи приходят с детьми, с собакой, еще… Я понимаю, что это и есть счастье. В определенном возрасте — то, что у тебя все получилось, что ты кому-то нужен… Не то, что, когда звонишь: «Ну что же, вас тут уже три года не видел, дети, приезжайте»… Нет, тут если дней пять никого не было, уже звонишь: что-то случилось, вы где все?! Все ли в порядке?

Я счастлив, что уровень публичной популярности — такой, как мне надо: могу ходить по торговым центрам, спуститься в метро, в Москве у меня нет квартиры и машины — мне удобнее так. Уровень популярности позволяет мне не быть с утра до вечера таким Артист Артистычем и Поэт Поэтычем. То есть я приехал домой, выключил — и перестал быть кумиром молодежи (смеется). Нормальный мужик, дедушка. Если надо на огороде, на даче что-то покопать — так поехали, сделаем! К концерту приехал — надел костюмчик, раз — ты артист. Мне кажется, что с утра до вечера нести эту миссию — утомительно, это рабство, с блестками, мишурой…

Н.М.: Вы со своей группой близко общаетесь, и в этом секрет успеха — у вас нет текучки. Вы вот говорили, что и на Новый год все приходят к вам, лепите пельмени…

В.Ш.: Да, все приходят. Я знаю всех сестер, жен, детей племянников.. Да, и эти 35 человек — это моя большая семья. Есть малая семья — Шахрины, и есть большая семья — «Чайф». Последние изменения в составе были в 1996 году, когда молодой наш участник пришел, Слава Двинин, ну вот тоже 20 лет с нами. Вся техническая группа — седые все, а пришли все пацанами. Административная группа с нами с 1992 года.

Личина государственной машины

Ю.Н.: Но в Екатеринбурге вы все-таки столпы, патриархи, к чьему слову наверняка прислушиваются. Поэтому интересно ваше мнение о процессе блогера Соколовского.

В.Ш.: Если задавать вопрос: «Справедливо к нему отнеслись?» — можно ответить: «Несправедливо». Адекватное наказание? — Неадекватное. А жалко мне его? Нет, не жалко. Ну дурак дураком. Ну, решил он для себя: я на столько, на 20 сантиметров нарушу какие-то моральные устои, принципы для своей популярности. Ну а в ответ ему государство взяло и на полтора метра «нарушило» те же «моральные условия»! Он явно рассчитывал на реакцию, но не думал, что она будет настолько сильной: «А ногами-то чего пинать?!» Почему такая реакция властей — это тяжело понять, у нее какие-то свои интересы, свое видение — за кремлевскими стенами. Да, наказание неадекватное, он не должен получать срок за совершенное. Но мне его не жалко.

Ю.Н.: То есть здесь все выглядят не очень…

В.Ш.: А история вообще не очень хорошая — со всех сторон. Но государство… Я вообще не знаю ни одного идеального государства. Государственная машина всегда тоталитарна в той или иной степени, способна ради своих интересов надавать, придавить, и я стараюсь держаться от этого подальше: вот есть мое личное пространство. То есть когда говорят про свободу во всем государстве, во всем мире, то я в эту фигню не верю. Вот есть моя личная свобода, а когда говорят, что люди выходят на улицу, я удивляюсь. «Вот тебя лично лишили свобод?» Если да — то да. Но есть люди, которые, условно говоря, верят в какие-то свободы, и они выходят на улицы — по большому счету, это ведь успешные, вполне состоявшиеся люди, все у них хорошо… А вот если выйдут, как в 90-е годы — шахтеры, металлурги, у которых производство стоит — вот тут понимаю: государство перегнуло палку. Вы хотя бы возможность людям кормить свою семью, ходить на работу должны обеспечить, какими бы тоталитарными монстрами ни были. Вот тут бы я поддержал. А когда выходят школьники с коррупцией бороться, я не против — но поддерживать их не буду, они ж не понимаю, о чем речь.

По большому счету, мы в 80-е устраивали хип-парады, такие дни непослушания, когда подбивали всю школу, когда нам говорили приходить в форме, с галстуками, комсомольскими значками, а мы приходили в каких-то полосатых брюках, волосатыми, и нас в школу не пускали, а мы просачивались — мол, вот такой у нас протест. Вот, собственно, теперь это по-другому выражается.

А в городе меня пытаются сделать в любой дыре затычкой. Ну вот три дерева спиливают — а давайте позвоним Шахрину, спросим.

Ю.Н.: Это как с Юрием Лозой, который однажды цветасто высказался, и теперь ему по любому поводу звонят…

В.Ш.: Да. Храм на воде, собаки бездомные — что угодно. Но я уж говорю: «Ребята, ну конечно, у меня есть свое мнение по этому поводу, но я придержу его при себе, я музыкант всего лишь. Я понимаю, что иногда точно так же, как вы, я делаю выводы из информации, которая есть. Но я ж не знаю, насколько она точна. Может, я держусь за хвост слона, пытаясь определить, как выглядит слон…» Ну вот точно так же мы все судим. Поэтому я в каких-то ситуациях не высказываюсь, потому что не уверен в исходной информации.

Что нового?

Ю.Н.: Давайте вернемся к музыке. В последнее время вы издаете на виниле альбомы старые, есть впечатление, что вы оглядываетесь назад. Каков же будет новый этап в работе?

В.Ш.: Винил — это следование моде, и оно мне нравится, потому что я люблю винил. Поэтому мы переиздали те работы, которые никогда на пластинках не выходили, новые работы делаем на виниле. Что касается нового — не знаю, какой он новый, но я не думаю, что мы сможем как-то удивить публику. Порадовать — думаю, сможем, а удивлять — это дело новых людей, дело нового времени. Я, кстати, жду: вот 17 лет нового века прошло, а ничего нового в искусстве не появилось. Мы собираем пазлы, придуманные в прошлом-позапрошлом. Должно что-то появиться, и вот оно нас и удивит. А мы просто радуем. У нас есть девять новых песен, мы их репетируем. Вот заканчивается тур, летом порепетируем, осенью будем записывать, и потом вам покажем!

Публикация siapress.ru — Надежда Макаренко, Юрий Нуреев

2017   Интервью

​Нино Катамадзе: «Мне бы обнять сына — и я восстановилась бы за мгновение!»

7 апреля 2017 года в Сургуте вновь побывала грузинская певица Нино Катамадзе, которая с группой Insight представила новый альбом — Yellow. Перед концертом мы поговорили с дивой о том, как рождается музыка, что дает артистке участие в телевизионном шоу талантов, а также как ей удается восстанавливать силы и искать вдохновение в неожиданных источниках.

Фото: личный архив Нино Катамадзе

— Нино, давайте начнем разговор с ваших музыкантов: вы ведь никогда не забываете указывать название группы на афишах, пластинках… Как сложилось сотрудничество с Insight?

— Это прекрасный вопрос, спасибо большое! Почему-то журналисты не задают мне вопросы о группе, которую я ни разу не меняла. Мы на сцене с ними уже более 15 лет — а с Гочей (Гоча Качеишвили, гитарист и основатель группы Insight — прим.авт.) и Учей (Уча Гугунава, бас-гитарист группы Insight — прим.авт.) я вообще знакома 20 лет. И вот они втроем с Гиорги (Гиорги Челидзе, звукорежиссер группы — прим.авт.) играли с самого начала — году в 1995-м это началось. Играли инструментальную красивую музыку. Гиорги играл на акустической гитаре, Гоча — на электрогитаре, и на бас-гитаре был Уча. И они играли, менялась у них только ритм-секция, а потом появилась я. Да, до этого у них уже были хорошие интересные истории, хорошая музыка…

— Как же вы к ним присоединились?

— Гоча и Гиорги — художники, профессиональные художники, они просто фантастически рисуют! И у них тогда были сложные времена, не было света, какая-то разруха была… И была мастерская, где мы собирались и там вместе писали музыку, и именно там и написали те песни, которые до сих пор звучат на каждом концерте… И после этого — в 1999-м, наверное, году — мы начали вместе в клубах появляться, играть — и мне ребята предложили вместе играть постоянно. Помню, зарплата была у меня тогда — десять лари в день, и это была лучшая зарплата! (смеется) Это было прекрасно: я получала деньги за то, что пела и получала от этого удовольствие.

Я любила быть вместе с ними, искать вместе с ними звуки, я и сейчас хорошо с ними себя чувствую, и, в общем, даже не могу представить какую-то другую группу вместо них, это просто невозможно!

— С чего начались ваши эксперименты в музыке?

— Мы за это время создали несколько проектов — с группой, со струнным составом; если позволяют условия, можем и хор взять, и духовую секцию — у нас на сцене может быть 65 человек. Разные альбомы были — и электронику пробовали, и оркестровый альбом был — все разное, все нам интересно, но всегда основной костяк — это мы вчетвером. К нам в 2002 году присоединился Давид (Давид Абуладзе, барабанщик группы — прим.авт.) — и вот мы вместе до сих пор.

Самый главный импульс в нашей музыке — в том, что мы прожили ее вместе. Четыре инструмента и голос женщины — это ведь непростая коллаборация, здесь всегда какая-то химия, какая-то вибрация, которая в себя вбирает все, что вокруг происходит. Гастрольная жизнь — нелегкий путь: есть ведь коллективы, которые вовсе не гастролируют. Это сложнейшая физическая, психологическая, моральная нагрузка, и все это так или иначе находит выход в музыке, стихах. В песнях. Мы смогли это пронести, и до сих пор стараемся создавать что-то новое: в 21-м веке, когда развиваются технологии, оставаться человеком и нести людям свои переживания, мысли через музыку подчас нелегко.

Фото: личный архив Нино Катамадзе

…Вопрос о музыкантах для меня очень важен. Спасибо вам!

— Я думаю, он дожен быть очевиден: когда вы приезжали к нам в прошлый раз, вы на какое-то время оставили группу на сцене, и она показала высочайший класс…

— Да, и сейчас мы создаем новые инструментальные вещи!

— Есть и на новой пластинке Yellow инструментальная тема…

— Да! А они зашли в студию — это был эксперимент — и сыграли без подготовки: просто взяли инструменты и начали играть.

— Есть впечатление, что в начале вашего пути был некий поиск стилистики — выходил джаз-роковый альбом, потом электронный, потом оркестровый… После чего вы словно нашли свою магистральную линию и ее придерживаетесь…

— Не совсем так. Это всегда совпадение наших внутренних желаний. «Черный» и «Белый» альбомы мы записывали одновременно, там и песни почти все совпадают. Нам интересно было их представить в разных вариантах. «Голубой альбом» — это время, когда я была беременна, жила в Киеве и не могла летать… По России я путешествую поездом, кстати. …И вот я базировалась в Киеве и организовала запись с оркестром, и это звучание было для меня гармонично, мы записали эту программу: не хотелось останавливаться, ставить творчество на паузу. Я его люблю, это совершенно другой альбом. Ну а дальше я снова стала свободна от своего физического состояния (смеется), снова могла летать — и следующие три альбома мы уже записывали в Берлине.

— Как, кстати, родилась цветная концепция для альбомов? Ведь первые два диска выходили сначала под другими названиями.

— Это наши слушатели дали нам такую идею! Первый и второй альбомы мы записывали просто под названием «Нино Катамадзе и группа Insight», и когда слушатели нам рассказывали о своих впечатлениях, они по обложкам их называли — вот черный альбом и белый альбом. И у меня появилась такая идея, и ребята с удовольствием ее поддержали. Тем более что в джазовой музыке есть такая практика — у Майлза Дэвиса есть альбомы, композиции, по цветам названные… Мы даже не меняем концепцию оформления — оно на всех дисках одинаковое, только цвета разные!

— Как, кстати, выбираете цвет для очередного диска?

— Все вместе договариваемся — чувствуем, что идет изнутри, делимся друг с другом, определяем настроение и цвет. Помнится, «Красный» был после 2008 года, когда прошла война, и вот эта тревога жила внутри и, конечно, хотелось этим волнением, этим состоянием поделиться, рассказать о нем. Потом появился «Зеленый», когда пришло время отвечать на какие-то поставленные ранее вопросы, а вот теперь и «Желтый» как цвет абсолютной чистоты, прозрачности…

— Желтый — очень неоднозначный цвет.

— Но для нас, естественно, это в первую очередь позитивный цвет. Негативные значения — это стереотипы, и если на них соглашаться, они принимают устойчивую форму. А если ты готов делиться своим видением жизни, смело принимай решение — и твори так, как видишь и чувствуешь.

Фото: Юрий Стефаняк

— Вас для простоты определения называют джазовой певицей: играете сложные мелодии, много импровизируете, трудно вас отнести к какому-то стилю, ну, значит — джаз. Но все-таки вы себя джазовой дивой чувствуете?

— Нет, я бы не сказала, что я джазовая певица. И вообще себя как-то охарактеризовать не могу, потому что это всё очень приблизительные определения. Ну да, мы свободны в форме — в этом что-то от джаза есть, да. Мы не ограничиваем себя, даже на записи — и на пластинках это можно понять — обычно заканчиваем играть тогда, когда вот понимаем: пора… А не отсчитываем 2-4-8 тактов до окончания.

— А если говорить о других артистах — кого бы вы порекомендовали послушать тому, кто проникся всеми шестью вашими альбомами?

— Кого бы я с удовольствием порекомендовала послушать… Не знаю, так нельзя. Я вот перед сном люблю послушать Билла Эванса, фантастический альбом: в каком бы я ни была состоянии, я его слушаю, он меня восхищает. Вот он: You Must Believe In Spring. Еще трио Кита Джаретта… Тут все по настроению: не нужно искать что-то похожее, ведь все через музыку передается, и надо искать и находить иногда совсем уж в неожиданных местах.

Вот вчера я не думала, что стану слушать, например, какую-нибудь турецкую певицу, которая мне сегодня очень понравилась! Всегда надо что-то находить, что придется по душе: в мире есть много людей, которые ведут те же линии в музыке, что и ты, они попадают в твое настроение, и ты понимаешь: прекрасно, нас много! Это очень важно: как будто вокруг тебя кольцо собирается, энергия кружится, и ты становишься ближе к людям.

— Кстати, если говорить о неожиданных местах, в которых можно обнаружить поводы для вдохновения, то вспомню место, в котором вас уж точно не ожидал увидеть, — в жюри телешоу талантов «X-фактор». Что вам оно дало, какой опыт?

— Это шоу мне дало знаете, что… Я очень близка с людьми, особенно с теми, кто живет обычной жизнью, в селах, деревнях. Они ведь живут другой жизнью, у них чистая душа. И вот тут я почувствовала совершенно иную глубину людей, прочувствовала, чем они живут, как мыслят, о чем мечтают, чему радуются. И это дает понимание — как своей музыкой становиться еще ближе к ним, чтобы твои переживания в песнях нашли отклик в их душах. Ведь ради этого ты много работаешь, отказываешься от всего.

Я не очень хорошо знала этот проект, но захотела поддержать украинский народ и приняла предложение участвовать в нем. Думаю, это все-таки не музыкальный, а в первую очередь социальный проект. Это и творчество, и общение — и все это сложно и морально, и физически. Так, после съемок вместо отдыха у меня были концерты — и, конечно, было сложно.

— Каким образом вы восстанавливаете свои силы?

— Вы знаете, мне бы просто обнять своего сына, свою семью, — и я восстановилась бы за мгновение! Я сейчас после концерта улетаю в Кахетию — и вот теперь думаю, как бы мне сына привезти в аэропорт, чтобы на момент увидеться с ним, обнять его. Не могу дышать, как хочу его увидеть…

— Если говорить о том, что будет… Наверняка есть какие-то задумки?

— Тут все спонтанно. Вы знаете, как бывает… У нас нет такого: посмотрите-ка, вот какой текст, а давайте напишем песню! Нет. Что-то на саундчеке набирается, что-то в поезде, тут, там — и все фиксируется. И потом мы все это смотрим, слушаем, обсуждаем: а вот это что за фраза была, а вот это… И когда накапливается то, о чем стоит говорить публике, которая тебя ждет и хочет, чтобы ты была самой лучшей (потому что она ведь выбрала тебя!) — вот тогда мы приходим в студию и пишем. Мы, кстати, никогда не делаем студийные доработки, это всегда live.

— На концерте звук похож на студийный, да.

— Да, мы не хотим обманывать слушателя ни в чем. Конечно, что-то на концерте может звучать уже более уверенно — после того, как проходит какое-то время. Но энергия всегда та самая. Наша!

Публикация siapress.ru

2017   Интервью

Лёха Никонов: «В нашем обществе не проговариваются слова. Все всё понимают, а говорят совершенно обратное…»

В сургутском культурном центре «Порт» 31 марта 2017 года выступил андеграундный поэт Алексей Никонов: судя по отзывам зрителей, не все были готовы к экспрессии, темам и стилистике артиста, однако восторженных отзывов тоже хватило. Готовясь к интервью, корреспондент siapress.ru опасался, что эпатаж в беседе затмит содержательность, однако переживания оказались напрасны: в разговоре успели коснуться тем творчества, социальной справедливости, постмодернизма и приходящего ему на смену метамодернизма, а также сути настоящего Золотого века русской поэзии.

Фото: Юрий Семенков

«Ты помнишь, как все начиналось…» *
*В качестве подзаголовков использованы строчки известных (и не очень) песен

— Вы известны не только как артист, основатель группы «Последние танки в Париже» (ПТВП), но и как поэт, композитор… А с какого амплуа все началось?

— Меня на сцену вытащил Эд [Родионов], я был на концерте его проекта Gazebo в питерском клубе «Тамтам»… это был 1995 год, мне было 23 года. Вытащил на сцену, дал микрофон и сказал: «Пой».

— Что пели?

— А на ходу что-то придумал, даже не помню, что.

— Полная импровизация.

— Да, а Gazebo и был такой импровизационный проект, все делалось на ходу. Но я тогда взял и спел. И понял тогда, что сцена — это такая мистерия, и отказываться от нее очень сложно.

— Это понимание сразу же пришло или же прошло некоторое время?

— Нет, сразу. Выходишь на сцену — и понимаешь: все там не такое, как в жизни, время другое, краски другие — все другое. Психологический аспект есть, и этот мистериальный опыт, который я получил… от него тяжело отказаться.

— Захотелось снова выйти на сцену, но ведь надо выходить с чем-то…

— Стихи я тогда уже писал, было несколько стихов. Песен не было. Сначала на ходу что-то сочиняли. Тексты только я мог сочинять, поэтому в итоге пришлось и мелодии писать, песни. Вообще, мне немного непонятно, когда меня называют композитором: я, конечно, не композитор, скорее мелодист, причем слабоватый. У меня много друзей-музыкантов, и я имею представление, что то, чем они занимаются, это гораздо серьезнее того, что делаю я.

— Из какого сора растут стихи? Ведь до того, как стать поэтом, была какая-то иная, «официальная» жизнь, какие-то профессии… Что осталось за этим моментом первого выхода на сцену?

— Я не сказал бы, что это были профессии… Каких-то официальных занятий не было, я писал стихи. Ну, криминал: это были 90-е, был «жесткий кремень», честно говоря, не хочу даже вспоминать. То, от чего я отказался, не стоило того...

— Не было ли соблазнов или предложений перейти в лигу рок-артистов более-менее признанных и официальных?

— Нет такой рефлексии, каждый должен быть на своем месте, мне свое нравится.

«Люди хотят поэзии, на!»

— Что сейчас для публики более актуально — некая лозунговость, плакатность поэзии или более академичные, может быть, более глубокие стихи?

— Плакатность всегда воспринимается публикой лучше. И во времена футуристов — у Маяковского были и лиричные произведения, — однако агрессия более воспринимается, нежели печаль, нежность. Они — для одиночества: когда человек один, он может прочесть стихотворение Бориса Рыжего и впасть в некий мистериальный транс.

Мое убеждение: на публичных выступлениях работают лозунговые вещи, конечно. Я сейчас готовился к выступлению в «Порту», выбирал лучшее, напечатал стопку стихов, разбирал, что-то на сцену кинул — то, что читать не буду. И я посмотрел потом: это в основном именно лирика. Оставил более жесткие стихи.

Фото: Юрий Семенков

Когда ты усилил конфликт между собой и слушателем, он может определиться: нужно ли ему это. Или ты для него пустое место, кричишь, истеричка какой-то, или же он тебя понимает, — и этот слушатель будет более внимательным и восприимчивым. Все определяется в критической ситуации.

— Когда составляете программу, что вами все-таки движет?

— Два момента. Сначала я составляю программу дома, второй раз — перед чтением: разбираю стихи уже находясь на месте, когда я приехал, посмотрел город. Дома одно думаешь, на месте — другой опыт.

— Момент выбора стихов как-то оформлен в мыслях или все дело в интуиции?

— Это интуитивно, конечно. Даже бывает на сцене: идет стих, который я и дома, и уже перед выступлением запланировал прочесть, но конкретно в этот момент чувствую, что не катит, — я его выбрасываю и иду дальше, не читаю. И все это исключительно интуитивно.

— Какова публика — вы, приезжая в город впервые, можете себе примерно представить, кто вообще придет?

— Это всякий раз неизвестно. Иногда даже строишь планы, но чаще всего все оборачивается неизвестностью.

«Ты для меня незваный гость»

— Незваные гости бывают на выступлениях?

— Постоянно.

— Объясню вопрос. Вас объявляют как Леху Никонова, это некое панибратское прозвище…

— Я, кстати, не комплексую насчет этого. Максим Горький — наверное, тоже звучало довольно-таки панибратски.

— Ну, все-таки более академично, так скажем.

— Не думаю, что в те времена имя Максим воспринималось как академичное!

— Есть такое дело. Но в «Лехе Никонове», наверное, есть некий сигнал не только «для своих», но и для чужих: власти, органы к вам не присматриваются при проведении мероприятий?

— Может быть, есть, но я его не замечаю.

— А какие тогда незваные гости обычно приходят?

— Пьяные посетители лезут в микрофон что-то покричать, мы занимаемся с ними боксом на сцене. «Ну вот Леха Никонов приехал, панк, мы щас с ним тут выпьем, а он нам зачитает там с матом, давай, Леха, читай!» — выпивают еще сто грамм, лезут на сцену — и вот тут мы разбираемся по правилам ринга.

— А в связи с творчеством какие-то трения не возникают? Вот совместная работа с Глебом Самойловым «Делайте бомбы» даже чисто по названию — вещь провокационная.

— Нет, я не знаю даже.

Кто знает, как на нас реагируют правоохранительные органы — они нам ничего не говорят. Проблем в последнее время не было. Были в молодости — но я и вел себя неадекватно. Со сцены забирали, но, честно говоря, по делу забирали, чего уж. Ну да, мы с ними бодаемся, но в реальности никто нас не прессует.

— В принципе, да, вечер поэзии — к чему можно придраться? Тем не менее, в том же «Порту» у нас прошел недавно Международный День поэзии и там пришли некоторые блюстители из числа озабоченной нравственностью общественности, которые искали пропаганду чего-нибудь в стихах.

— Это постмодернистский тренд Суркова — с Милоновым, попами — и он уже, я думаю, прошел. Сейчас не он рулит: Сечин, Кириенко, а они не постмодернисты, они будут другим давлением народ испытывать. Реакционный момент в искусстве пройден, там технократы, им до искусства дела нет.

«А не спеть ли мне песню?..»

— Какие встречи сейчас наиболее частые — творческие вечера со стихами, акустические программы, концерты ПТВП?

— Акустику играю раз в год в Москве, я играть на гитаре-то толком не умею, это больше цирк, чем концерт! С ПТВП мы ездили с презентацией нового альбома «Реакция», а в этом месяце у меня 12 выступлений со стихами, а концерта три. Чтения превалируют сейчас. Но это для меня в последнее время утомляет — приходится разрываться, и не доделывается и там и там. Надо две поэмы дописывать, альбом доделывать, приоритет надо искать, а его не может быть, все для меня важно.

— Сами по себе гастроли со стихами — это некий тренд сейчас? Можно говорить о возрождении интереса к поэзии, причем на совершенно разных уровнях? Вот есть вы, а есть, например, Ах Астахова, Вера Полозкова и целый выводок «интернет-поэтов», и все себя чувствуют, по-моему, прекрасно.

— Это, безусловно, говорит о нарастающем интересе публики к поэзии. То, что они чувствуют себя прекрасно, — мне кажется, это заблуждение…

— С коммерческой точки зрения — прекрасно.

— Я о другом. Я про поэзию. В постмодерне все поэты были единицами, но ныне мы уже наблюдаем закат постмодерна, я уже чувствую наступление эпохи метамодерна, когда поэтические группы будут иметь более важное значение, нежели отдельные поэты, как это было в модерне, когда был символизм, акмеизм, футуризм, ОБЭРИУ и все другое — и именно эти группы определяли читательский интерес.

Маяковский без футуристов не стал бы Маяковским, так же как Есенин не стал бы Есениным без имажинизма. А сейчас у поэтов такой школы нет, в постмодерне она уже не нужна, сейчас все пользуются цитатами: но на смену им идем мы, и вскоре каждому поэту придется определяться, к какой поэтической школе они принадлежат. Они могут сколько угодно оставаться на своих позициях — но определиться им придется. Потому что придем мы, метамодернисты. Вернее, мы уже пришли.

«График, у меня есть график…»

— Собственно, уже и термин есть. В каком состоянии сейчас находятся ПТВП?

— У нас много проектов. У гитариста свой проект The Benders, такой рок, есть Uniquetunes, потом ребята воскресили свой панк-проект «Доктор Зойдберг»…

— В общем, не скучают.

— Да, но, конечно, это вредит основному проекту — новому альбому…

— Он уже намечен на ближайшее время?

— Не на ближайшее, думаю, в следующем году. Тяжело говорить о том, чего нет. Я пока представляю только стиль, есть какие-то общие представления.

— То есть продюсирование, мелодии, звук — все ваше?

— Нет, аранжировки как раз полностью за группой, на мне только тексты, без вопросов. И то: по ним обычно вопросы-то возникают только у меня: я прошу, критикуйте, подсказывайте… Но по текстам ребята не парятся. Все остальное — консенсусные решения. Вот по мелодиям — они уже высказываются: или играют, или не принимают, что-то дорабатывают, дописывают. Почти всегда, кстати, они в своей реакции правы. Очень профессиональные ребята у меня.

— В какой-то ряд можно вписать ПТВП? Хотя, знаю, что вы достаточно скептически относитесь к русскому року. Но обычно ведь бывает так: послушал исполнителя, понравилось, ищешь что-то, что рядом с ним. На кого можно обратить внимание тому, кто прослушал все альбомы ПТВП?

— Рядом с нами — не скажу, есть выше. Вот Егор Летов, отличный автор, выше в сто раз, чем мы… «Соломенные еноты»…

— Коллективы ваших соратников по группе — в том же стиле?

— Нет, все наоборот, все другое. «В том же стиле» — это ПТВП, и транслировать это второй раз неинтересно, поэтому эти проекты в чем-то даже полярны.

Фото: Юрий Семенков

«То ли еще будет, ой-ой-ой…»

— Вы ассоциируетесь с протестной позицией: как вы оцениваете недавние массовые акции в стране? Сами участвовали?

— Я был в отъезде. Но вообще это постмодернистский тренд…

— Но он у нас не шибко популярен.

— Ну школоту-то прибрали все равно!

— Впервые.

— Ну и хорошо, мне понравилось, пусть, они хоть разозлятся и начнут что-то делать (из контекста неясно, кто они — школьники или власти, отреагировавшие на выступления молодежи — прим.авт.).

Поймите, общество протестовало внешне против одной, подразумевая другую персону. Полиция вела себя так, но тоже понимала все. Протестующие тоже делали одно, подразумевая другое. Власть делает другое, подразумевает третье.

В нашем обществе не проговариваются слова. Все всё понимают, но проговаривают совершенно обратные вещи. В этом главная причина, что у нас все так происходит. Дискурс не проговаривается, а общество, которое не рефлексирует на своих ошибках, будет повторять их вновь.

— Но получается, что эти выходы на улицу — перспективная вещь, потому что это, по сути, попытка как раз вывести на поверхность то, что не проговаривается.

— Я только за. Но это вопрос личностный, конечно. Митинги я не перевариваю, в толпе я чувствую себя очень стремно — даже в метро. И советов никто не может давать, каждый сам должен решать.

— Поэт может хотя бы откликнуться поэзией. Но есть впечатление недолговечности таких произведений: актуальность может быть утрачена. Тогда стоит ли этим заниматься?

— А тут тоже каждый решает сам, стоит ли… Вот Емелин и Родионов занимаются. Тесля с Гусевым не занимаются. Я этим занимаюсь, но с игровой точки зрения — я глубоко равнодушен к социальным проблемам, меня они не колышут.

Но вопросы социальной справедливости не могут существовать в среде поэтического дискурса, поэзия не репортаж, не биография, не социальный памфлет. Поэт не должен отстаивать интересы женщин, защищать животных и говорить, какая власть хорошая или плохая. Он занимается поэзией, а это все — дополнительные личностные характеристики поэта. У Маяковского, скажем, они были сильны, а у Тютчева, который, кстати, был политиком, они и не прослеживаются…

«Пушкин, Пушкин… Тебе подарю я электрогитару»

— Каких поэтов, кстати, вы сами цените?

— Очень люблю позднего Мандельштама. Раннего Маяковского. Из современных мне нравится Борис Рыжий, поздний Бродский. Совершенно заурядный вкус.

— Ну, не сказать. Знаю, что к Нашему Всему у вас есть свои претензии…

— У меня к Пушкину претензии?! Да вы что, никаких нет, конечно. Критика Пушкина является одним из способов его понимания. Претензии тут не к Пушкину, а к тому периоду, который называют Золотым веком русской поэзии, хотя никакого золотого века там не было. Ну вот кроме Пушкина кого назвать можно?

— Ну, Лермонтов как минимум.

— Его убили в 27 лет. То, что написал «Печорина», — это да, конечно… Стихи у него, на мой взгляд, сильно переоценены. А вот Пушкин — да, он настолько затмил все, что его современники кажутся совсем мелкими.

Но Серебряный век нашей поэзии — то, что принято им называть, — вот он-то и был как раз Золотым веком, сколько имен, и все — первого ряда.

Маяковский, Мандельштам, Ахматова — многих назвать можно, от поэта Игнатьева — футуриста, застрелившегося в 19 лет, до поэта Асеева, бывшего футуриста, умершего в 70 лет, — это все большие поэты, и все они появились в странное время. Вот это Золотой век, по отношению к которому Пушкин... Иоанн Креститель.

— Если брать ваши любимые стихотворения — бывают ли соблазны положить их на музыку?

— Чужие?! Никогда. Был один раз: мы сделали песню на стихи Маяковского «Вам!», антивоенную, и все. Я поэт, я немного ревную других поэтов, мне хочется свои тексты «протаскивать», не чужие.

Публикация siapress.ru

2017   Интервью

​Илья Разин: «Песня „Поэзия“ не утратила своей актуальности, к сожалению, для меня…»

Очередной альбом группы «Полюса» — «Невесомые» вот уже несколько месяцев звучит в плеерах и романтично настроенных девушек, и серьезных парней: группа известна тем, что сочетает в себе романтизм и суровую тематику. О музыке, развитии группы, ее прошлом и будущем мы поговорили с лидером коллектива и автором песен Ильей Разиным.

Илья Разин — справа. Фото: vk.com/polusaband

«Невесомые» и сегодняшние «Полюса»

— Альбом «Невесомые» вышел после перерыва. С чем это было связано — долго копились новые песни, игрались концерты?

— Ну, для нас это не слишком большой перерыв. Предыдущий альбом «Точка невозврата» вышел в 2012 году. Раньше мы могли позволить себе и побольше промежутки (улыбается), а в целом, конечно, мы без дела не сидели в это время. Играли концерты, сняли видео и записали LIVE с синглами от «Невесомых», также были записаны первые ласточки новой акустической пластинки: «Сиреневый дождь» и «Ты нравишься мне», написана музыка к кино, за это время нам даже удалось полностью пересвести альбом «Точка невозврата», такую тайну открою вам. Так что в целом продуктивно живем!

— Для вас «Невесомые» — наверняка особенные: меняются темы, настроение, сама музыка. Можно сказать, что он фиксирует некое взросление «Полюсов» и вас как автора?

— Каждый альбом — особенный. «Невесомые» кардинально отличались от предыдущих продакшном. Мы в студии «Добролет» записали только барабаны, остальное сделали на своей студии, потом сводить вернулись снова на «Добролет», а мастеринг был сделан на Exchange в Лондоне. По звуку пластинка удалась. По содержанию — тоже не подкачала (улыбается).

— Кто сегодня — группа «Полюса»? Насколько стабилен состав?

— Последние пять лет состав стабилен:

Илья Разин — вокал, гитара
Виктор Санков — бас-гитара
Дмитрий Павлов — гитара
Антон Новиков — барабаны

На аккордеоне акустическую программу с нами исполняет Михаил Крылов.

— Дмитрий Павлов также участвует в московском «Мегаполисе»: загруженность участников влияет на количество концертов, записанных песен?

— Не влияет. Если с нами не может по каким-то причинам играть Дмитрий, мы выступаем втроем или его подменяет Максим Разумовский, тоже великолепный музыкант.

— Кстати, нет ли какой-то профессиональной ревности в данном случае?

— Ревности никакой, любой музыкант должен иметь возможность реализоваться максимально, а уж тем более если это такой музыкант, как Дима Павлов.

— Вы сами как музыкант участвуете в других группах, проектах?

— Случается периодически. Хотя я и не стремлюсь специально, мне вполне достаточно группы «Полюса».

«Поэзия» или «Откровение фей»?

(Примечание Ильи: «К счастью, мне не приходится выбирать — обе эти песни сочинены мной, и это, кстати, к слову о том, почему группа называется „Полюса“. Две стороны одной медали».)

— Можно заметить, что самый первый ваш альбом «Поэзия» и по настроению, и по звуку сильно отличается от тех, что последовали за ним. Есть впечатление, что сегодня он вам не сильно по душе, поскольку несколько песен из него вы на поздних дисках перезаписали, причем некоторые из них изменились кардинально. Это действительно так?

— Первый альбом был записан быстро и ночью. Многие песни, которые вошли в ту пластинку, не были реализованы так хорошо, как мне бы хотелось, не только по этой причине, но еще и потому, что нам просто-напросто не хватило музыкального опыта для этого.

Мы не стесняемся добиваться лучшего результата, если он нам представляется возможным.

— Что для вас сегодня песня «Поэзия»? Просто необходимый номер на концертах или один из любимых моментов в биографии?

— Песня «Поэзия» не утратила своей актуальности, к сожалению, для меня. Мы нечасто ее играем на концертах, так как сатирические нотки в ней сменились нотками сожаления.

— Если уж мы пошли по песням, то у многих вы наверняка ассоциируетесь уже не с «Поэзией», а скорее с «На спине у кита». Но в связи с поднятой темой групп самоубийств в соцсетях (они используют как раз тот же символ кита) к вам не возникает каких-то вопросов и претензий со стороны критически настроенной общественности, которая везде видит пропаганду чего угодно?

— Пока что здравомыслие торжествует и никому не пришло в голову эти претензии высказать. И мне не кажется, что такой прекрасный романтический символ, как кит, можно вот так без боя отдать людям, решившим покончить с собой. Что же нам останется-то, если мы так легко будем символы разбазаривать? (улыбается)

— Еще одна песня, которую не могу не упомянуть, — «Откровение фей», практически свадебный гимн многих пар (наш, кстати, тоже, и за это вам отдельное спасибо). Знаю, что с этой песней связана неординарная история: как вы ее создавали?

— Во-первых, на здоровье (улыбается).

Когда-то я решился сделать такой подарок на свадьбу своему другу детства, написал куплет и припев, но постеснялся спеть, слишком уж много было гостей, я был зеленый, а песня получилась короткая. Прошло много лет, наш басит тогда Паша Вовк собрался жениться, появилась идея песню все-таки доделать и записать. Я дописал текст, и мы с Владом Жуковым записали ее у него в домашней студии, на скрипке сыграла Гуля Наумова. В таком виде она и прозвучала на Пашиной свадьбе. Через некоторое время мы ее записали уже с живыми барабанами и скрипичным квартетом в студии и она вошла в сингл «На спине у кита».

Мне кажется, получилась неплохая альтернатива маршу Мендельсона.

— Ваше скептическое отношение к кавер-версиям известно. Однако для Михея в новом альбоме вы сделали исключение: чем вам так дорога «Сука-любовь»?

— Да честно говоря, просто очень люблю эту песню, и показалось, что такое прочтение имеет право на существование, у Михея она все-таки решена в совершенно другом ключе.

— У вас, кстати, явственно ощущается некий водораздел: есть песни романтичные, есть — более жесткие, и они вполне логично уживаются в рамках каждого вашего альбома. А как они звучат на концертах — это условные блоки «для девочек»/«для мальчиков» или всякий раз это совершенно разные сет-листы в зависимости от места, где вы играете?

— Сет-листы на самом деле разные, но в целом хоть «водоразделы» и существуют, на концертах песни из разных «водоразделов» сосуществуют в одном ряду, как и на альбомах иногда.

— Кстати, а публика делится на поклонников «Откровения фей» и ценителей «Танцев войны»? Или все вместе благодарно принимают обе эти грани «Полюсов»?

— Мне кажется, что делится, конечно. На акустическую программу ходит немного другая публика, чем на электрические концерты, на которых мы «Откровение фей» не играем обычно. Это не страшно, что у людей есть предпочтения, ведь у них есть возможность выбирать, опираясь на них.

Не «Полюса»

— Вы в последнее время появляетесь в совершенно разных амплуа. Так, известно, что вы сводите «Найденный альбом» группы «Пеп-Си». Это ваша первая звукорежиссерская работа?

— Вы хорошо осведомлены (улыбается), это не первая моя работа, конечно, я на «Полюсах» сильно натренирован. Тем более за многие годы мне было у кого поучиться: я видел за работой лучших, не побоюсь этого слова, звукорежиссеров этой страны. Но целый альбом я делаю впервые, так что это для меня испытание в таком амплуа. У «Пеп-Си» отличный материал, и мне приятно с ним работать. Очень надеюсь, что эта пластинка найдет свою благодарную публику.

— Кого из коллег, кстати, вы могли бы порекомендовать послушать? В западной музыке имен предостаточно, а в нашей музыке что-то достойное приходится искать по рекомендациям…

— Я бы порекомендовал воронежскую группу «Другое дело», питерских «Нихау», «Пеп-Си». Остальные вроде бы и так на слуху.

— Работа со звуком — не единственное ваше занятие. Вы оформляли диск «Иду налегке» Optimystica. Какие-то работы в этом направлении вы еще делали?

— Да, я занимаюсь графическим дизайном и увлекаюсь кинематографом, поэтому в числе заметных проектов с моим участием — книжки, сделанные издательством «СЕАНС», такие как «Петербург как кино», «Кинематограф в Петербурге 1896-1917» и т. д.

«Полюса» и рок: будущее

— Сейчас вы играете «Невесомые»: но наверняка есть уже планы на то, что будет дальше. Готовите ли новые песни?

— Хочется в этом году сделать новую акустическую пластинку, для нее уже есть материал, который давно просится на поверхность. Так что, может быть, этой весной уже и приступим.

— Наряду с альбомами, кстати, вы охотно выпускаете синглы и EP, которые не факт что появятся на очередном номерном диске. Это особенность нынешних времен с господством iTunes, в котором музыка раздается скорее попесенно, чем поальбомно. Но ваше мышление — как музыканта и как слушателя — альбомное или сингловое?

— Синглами мыслить значительно проще, альбом — это гораздо более серьезный подход, мне он ближе. И я намерен этот подход практиковать (улыбается).

— Можно ли прогнозировать, что цифровая дистрибуция в итоге вообще убьет альбом как явление? В поп-музыке (особенно в российской попсе) это, по сути, уже происходит. Рок-альбом, на ваш взгляд, выстоит?

— Те, кому недостаточно плавать на поверхности с трубкой и маской, пробуют акваланг. Акваланг — это погружение. Альбом — это тоже погружение. Всегда найдутся люди, которым погружение ближе. Так что за судьбу альбомов я бы не волновался.

Публикация siapress.ru

2017   Интервью

Краснознаменная дивизия имени моей бабушки: «У нас есть важная скрепа. Скрепа эта — угар»

Группа «Краснознаменная дивизия имени моей бабушки» на этой неделе представила третий альбом «Посмертные приключения», который чрезвычайно заинтересовал корреспондентов siapress.ru Юрия Нуреева и Надежду Макаренко. Мы связались с вокалистом и гитаристом коллектива Иваном Смирновым, вокалисткой Яной Смирновой и ударником Алексеем Мазуровым — и узнали почти все о том, с чем «Дивизия» вышла к слушателям, выбравшись из уютного Муми-дола.

Фото: Мария Доменеч

Ю.Н.: Только что вышел альбом «Посмертные приключения». У вас всегда оптимистичное звучание, а тут такое название. Расскажите, пожалуйста, почему произошел такой разворот к адскому змею на обложке и в целом к размышлениям на тему смерти и посмертных приключений?

Ваня: Мне кажется, у нас этого было всегда достаточно много — с самого первого альбома. Когда-то ты был счастлив просто оттого, что собрался с друзьями, нажал ноту — и все это сложилось в музыку. И все песни, даже с самыми мрачными текстами, — в них это счастье всегда было слышно. Новый альбом, конечно, куда более «несчастливый» и прямой — в нем меньше эскапизма и метафоры. Этот курс уже был задан песней «Точка» с предыдущего альбома — хотелось попробовать быть совсем откровенными, чуть ли не прозу в песне написать. Многим из нас по тридцать, и мы, как и все в этом возрасте, часто о смерти думаем. Было бы странно не превратить это в песни.

Алексей: Лично мне альбом кажется оптимистичным и дарящим надежду. Не задумываться о смерти могут только психически нездоровые люди, которыми мы, хочется верить, не являемся.

Ю.Н.: «Мы впервые записали альбом про себя самих», но оказались лаконичны: всего семь песен. Наверняка же что-то о себе утаили, будет ли продолжение?

Алексей: На следующем альбоме ждите песни, написанные барабанщиком и басистом.

Ваня: Нет, мы ничего не утаили. Оба наших предыдущих альбома были слишком длинными, особенно первый, — я и сам это чувствовал. Думаю, в 2017 году гораздо интереснее выпускать не слишком длинные релизы, зато чаще. Тем более это дает хорошие возможности для того, чтобы меняться на каждой пластинке. Да и этот альбом не особенно короткий. Там семь песен — но они довольно длинные.

Н.М.: Кто вам рисует обложки и афиши в наивном стиле?

Ваня: Обложку для дебютной пластинки, как и для «Посмертных приключений», рисовал я.

Обложка первого альбома нарисована акварельными карандашами, это оммаж «Фламандским пословицам» Брейгеля. Для новой пластинки я очень хотел нарисовать что-то в жанре эфиопской иконописи, но вышло все равно немного по-своему.

А еще у нас был альбом «Кики», и для него обложку создавал замечательный художник Егор Ходеев (сейчас он живет в Черногории). Обложка «Кики» вырезана из метровых кусков фанеры, она многослойная и расписная. В качестве иллюстрации к каждой песне Егор выпиливал деревянные значки. Обложка просто огромная — мы тащили ее на фотосъемку вдвоем, и все равно было тяжело.

А обложку для EP «Гобой», например, нам вышивала на пяльцах прекрасный иллюстратор Лиза Смирнова, наша с Яной соседка.

Н.М.: Как вообще относитесь к наивной живописи? Есть любимые художники?

Ваня: Я, честно говоря, не очень хорошо разбираюсь в живописи и графике — хоть у меня и есть художественное образование. Люблю много кого, но как-то несистемно. Брейгель, Босх, Шагал, Ренуар, прерафаэлиты — всех по верхушкам. Есть любимые книжные иллюстраторы — но не сказать, что я особенный ценитель.

Яна: Был такой удивительный русский художник и человек-оркестр первой половины XX века — Ефим Честняков. У меня была книжка-картонка с его иллюстрациями, дошкольницей я почему-то погружалась в нее, как в иную реальность, жила в этих картинках, разговаривала с персонажами — жителями уютной русской деревни — таскала ее с собой. Лет пять тому назад мне про этого художника напомнили ребята из костромской группы «Комба БАКХ». И когда я смотрю его картины сейчас, даже просто в интернете, меня до слез пробирает. По-моему, тут с посылом «Дивизии» много общего. А дома у нас на холодильнике висят открытки художницы Елены Черкасовой, но это, скорее наивная иконопись, чем живопись.

Если говорить шире, лично я дикое удовольствие получаю от иллюстраций детских книг и в том числе поэтому работаю в книгоиздании. Аня Десницкая с ее просто невероятной «Историей старой квартиры», Евгений Подколзин всегда узнаваемый и немножко новый за счет цвета в каждой книге, Ирина Иванова из содружества художников «Волшебная пила» с какой-то просто летящей графикой… Если всех перечислять, то это надолго. Но, по-моему, это тоже стопроцентное искусство.

Алексей: Я человек необразованный в художественном плане (в музыкальном тоже) поэтому мне наивная живопись очень нравится. «КОЛХУИ» хороши из современных.

Н.М.: За детскостью кроются взрослые глубины? Вы не соотносите себя с чем-то вроде «Ежика в тумане» или «Маленького принца», которые «как бы для детей», но на самом деле полностью понимаются только в осознанном возрасте? Вообще, ваши песни можно назвать аллегорией?

Ваня: Я большой противник утверждения, что дети не могут понять чего-то такого, что могут осознать только взрослые. По крайней мере, на уровне чувств они точно все отлично понимают.

Думаю, мы сами такие штуки объективно оценить не можем: какие там кроются глубины — это вопрос не к нам. Вообще, музыка и литература тем и хороши, что часто сами собой генерируют смыслы и образы, которых автор не задумывал.

Алексей: Наши песни нельзя ставить детям, у них может расстройство начаться, если они вслушаются в текст и поймут его.

Яна: Согласна с Ваней. Дети во многом все понимают лучше нас. Всякие дадаисты и обэриуты учились у детей, и это было круто. С Лешей тоже согласна, от «манящих бедер» в песне «Таити» точно детей стоит поберечь.

Н.М.: Следите ли вы «из Муми-дола» за политической ситуацией в стране или предпочитаете абстрагироваться?

Ваня: Нас 12 человек, у нас совершенно разные взгляды и степень вовлеченности в происходящее за окном. Мы как-то давно уже решили, что за политику и религию в рамках группы рассуждать не хотим.

Алексей: Лично я считаю, что государства и границы нужно отменить, тогда воцарится мир и благополучие.

Ю.Н.: У вас неторопливый шаг: за все время существования «Дивизии» это третий альбом. Песни долго зреют — или имеют место организационные трудности при таком большом коллективе?

Ваня: И то, и другое. В принципе, за последние годы мы наладили процесс записи так, чтобы это было не сильно длиннее, чем у других музыкантов. Но, конечно, записать 12 человек с кучей инструментов гораздо сложнее, чем классический рок-состав. А песни пишутся не очень быстро еще и оттого, что музыкой мы занимаемся в свободное от работы время. Очень большой процент песен, «рыбы» для которых сочинили мы с Яной, появились во время отпусков. Например, самая мрачная песня с первого альбома, «Астронавты», была написана в гамаке на лужайке турецкого отеля. За деревом местный аниматор-турок соблазнял двух русских девиц, возле бассейна ребята из Тагила бросали официантов в воду, а мы с Яной сочиняли «Астронавтов».

Ю.Н.: Как сложился коллектив? Есть впечатление, что музыкант, когда принимает решение создать группу, наверняка не думает, что она превратится в оркестрик… Он, кстати, стабилен?

Ваня: Как раз наоборот — мы изначально придумали группу как оркестр, в котором играет очень много народу. Я мечтал о 20-30 участниках, но вышло немного скромнее. Собрались через интернет, хотя ядро первого состава состояло из людей, знакомых друг с другом еще по школе.

Состав относительно стабилен — хотя иногда кто-то уходит, кто-то приходит. Год назад ушла скрипачка Маша, игравшая с нами очень давно, и пришла Алена. Ксилофонистка Аня уехала жить на Мальту — на ее место пришла Саша. Саксофонист Миша уехал полгода назад жить и работать в Индию, и на его место пришел Кирилл. Так что иногда приходят новые люди, и это обязательно несет с собой какое-то обновление.

Яна: Состав стабилен, но от тех, кто играл самый-самый первый концерт-квартирник, остались двое — Ваня и я. Текучки у нас нет, потому что есть важная скрепа. Скрепа эта — угар. По тем, кто уехал или ушел, очень скучаем. Но новых участников скрепляем также.

Н.М.: Какой музыкальный инструмент в нем для вас — самый любимый?

Ваня: Думаю, у каждого свой. Я вот, неожиданным образом, за последние годы очень полюбил звук саксофона. Раньше очень любил струнную секцию, но уже привык к ней, как и ко всему хорошему. Сейчас очень хотим найти в группу поющую трубачку.

Яна: Мне нравится, когда наш гитарист Саша Брагин играет на колотушке.

Ю.Н.: У вас и название огромное! Оно выбиралось подстать столь широкому составу — или «я не нарочно, просто совпало»?

Ваня: Все очень просто — еще в школе первые участники «Дивизии» играли вместе в КВН. КДИМБ — название нашей школьной команды, его придумал наш тогдашний физрук Вадим Пономарев — он же был руководителем команды. Название как-то само прижилось — мы решили ничего не менять. Хотя сейчас я терпеть не могу КВН почти так же, как и физкультуру.

Ю.Н.: У группы, по вашему признанию, нет менеджмента — все держится на участниках. Такой подход оправдывает себя или есть мысли обрасти всей атрибутикой Серьезного Артиста — директорами, пресс-службой и пр.?

Ваня: Я думаю, этот вопрос завязан на финансах. Мы некоммерческая группа в том смысле, что не получаем от занятий музыкой никаких денег. Мы зарабатываем на фестивалях и концертах, но все эти деньги уходят на запись пластинок, дорогу, оплату студии и инструменты, если остается. Не очень представляю себе человека, который при таком раскладе захотел бы быть нашим директором, при этом был бы «в теме», да еще и профессионалом.

Тут важно все-таки упомянуть, что у нас много прекрасных друзей, которые нам помогают. От разных полезных знакомств до привоза коробок с дисками. Еще у нас есть прекрасный лейбл «Комета» — они занимаются электронной продажей пластинок, сращивают нам иногда какие-то фестивали, помогают в организации концертов.

Алексей: Все держится на Ване.

Ю.Н.: «Дивизия» для всех участников, судя по вашим словам, — не основное место работы?

Ваня: Да, почти все музыканты имеют постоянное место работы. «Профессиональный музыкант» у нас только скрипачка, так как пока учится в консерватории, и саксофонист, так как пока ищет источник дохода. Остальные работают в самых неожиданных местах — логопеды, дизайнеры, экономисты, журналисты, музыкальные терапевты и программисты.

Н.М.: Вас зовут выступать на крупные мероприятия. На День города, например. Какой опыт показался самым удачным? Вы сами предпочитаете более камерные концерты? Или массовые скопления народу тоже вполне по душе?

Ваня: Сольный концерт — самое комфортное для музыканта место. Туда приходят люди, большинству из которых, все-таки, нравится твоя музыка. Это очень круто, но фестивали, мне кажется, интереснее. Ты выходишь к незнакомой толпе, и пытаешься ее раскачать. Если получается — ощущения очень крутые. Тем более если фестивали проходят на воздухе. Прошлым летом мы играли в Самаре на Волга Фесте — набережная, Волга за спиной, закат — очень здорово и атмосферно. Потом в Тольятти на Метафесте — ночь, совершенно безумная прекрасная толпа, купание в реке прямо после выступления. Вообще, несмотря на то, что нас сложновато привести, фестивалей у нас было достаточно много, и почти всегда все выходило на отлично.

Алексей: Мы еще на религиозном корпоративе играли, но это секрет.

Ю.Н.: От ваших песен идет какое-то невероятное аутсайдерское обаяние — вы до сей поры оставались в андеграунде, а с «Посмертными приключениями» вдруг вышли на радары: у меня сразу несколько знакомых в соцсетях расшарили альбом с удивленными комментариями о том, что есть, оказывается, вот такая группа. Такой результат вами предвиделся или это приятный сюрприз?

Ваня: Ну, когда ты выпускаешь альбом, то всегда надеешься на какой-то фидбек. Мы надеялись и в этот раз. Но вообще, степень влияния соцсетей на «популярность» преувеличивать не стоит. Количество перепостов, как это ни странно, мало влияет на то, сколько людей придет на концерт. У любой профессиональной группы есть специальные люди, которые умеют монетизировать такие штуки, но у нас таких людей нет. Мы стараемся об этом не думать, хотя, конечно, получается это с трудом.

Яна: Впервые мы проснулись и испытали тяготы «знаменитостей» сразу после первого клубного концерта 8 лет назад, о котором написал на сайте «Афиши» Александр Горбачев. Тогда у нас практически не было материала, но нас стали звать в Калинингад, в Литву и на самые крутые фестивали. Сейчас материала полно. Треки, видео и фотографии легко можно превращать в посты и гнать трафик. Но самим этим заниматься немного странно. Т. е. ничего плохого в этом нет. Многие отличные новые группы во многом благодаря этому мы и знаем. Но лично меня немного напрягает вот это требование времени быть музыканту мультизадачным. Что-то типа «не раскрутил свой паблик — значит лузер». Сейчас ВКонтакте можно найти отличные проекты с аудиторией до 100 человек — My Recording, например. И кто знает, как они прогремят через год?

Конкретно у нас соцсети в основном ведет Ваня, но интернет-маркетингом это вряд ли можно считать, хотя он много делает. Просто это отдельная работа. А все-таки наше главное дело в «Дивизии» — это музыка.

Ю.Н.: В «Приключениях» вы «вылезли из своего Муми-дола и стукнулись головой о притолоку». Если говорить о Иване лично, то он явно выходил из Муми-дола ранее — и встретил Евгения Хавтана. Расскажите, пожалуйста, как сложилось сотрудничество с «Браво».

Ваня: У нас есть прекрасный друг Антон Чернин, он работает пресс-секретарем группы «Браво». Евгений Хавтан искал кого-то, кто сможет написать слова на одну из его новых песен. Антон посоветовал меня — я написал, Евгению понравилось. После небольшого количества правок эта песня была выпущена на последнем альбоме «Браво», он с нее и начинается, она называется «Перемена мест».

Ю.Н.: Есть ли планы на продолжение работы с этой группой или с другими артистами?

Ваня: На прошлом альбоме песню «Точка» спел Илья Черепко, вокалист горячо любимой мной группы «Петля пристрастия». У нас много друзей-музыкантов, я думаю, мы с кем-нибудь обязательно посотрудничаем.

Алексей: Мне нравится группа Tame Impala, я бы не отказался с ними поработать

Ю.Н.: Вы выросли из плеяды артистов, за которыми зорко следила «Афиша». Она же всячески их «подсвечивала». Сейчас какого-то определенного СМИ, которое можно назначить «трендообразующим», не просматривается — и появляется впечатление, что на сцене становится пусто, новых более-менее ярких артистов не появляется. Как, по-вашему, можно ли сказать, что для инди-сцены обязательно наличие такого вот СМИ-«прожектора»?

Яна: Вот, кстати, да!

Ваня: Дело тут не в отсутствии «Афиши». Музыка вообще перестала быть слишком значимой для людей. Раньше очень многие через музыку себя идентифицировали. Сейчас музыка на одной полке с сериалами, мобильными приложениями и вечерним походом в фитнес-клуб. В этом, наверное, виноват интернет — он подарил нам абсолютную свободу выбора, а с ней пропал интерес, как это часто бывает. Новой музыки очень много, мало того — сейчас путь от первого клипа на YouTube до тысячного зала может занимать всего неделю. Просто большинство музыкантов и слушателей существуют в своих отдельных «пузырях», поэтому общая картина видна очень плохо.

Алексей: Состояние музыкальной журналистики вызывает только острые приступы депрессии и стыда. Вся надежда на паблики ВКонтакте — вот где жизнь.

Н.М.: Как бы вы описали свою аудиторию? Кто они?

Ваня: Честно говоря, не знаю, мы не маркетологи. Но, вообще, мы довольно универсальная группа, наша музыка отлично заходит и детям, и взрослым.

Яна: Те из наших слушателей, с кем я лично успела близко познакомиться — крутанские крутаны, с которых хочется брать пример.

Алексей: Хиппи с Пустых Холмов, успешные предприниматели, владельцы бизнеса.

Н.М.: Есть ли у вас творческая мечта? Может быть, сделать саундтрек какому-то крутому мульфильму, фильму или просто с кем-то спеть дуэтом?

Ваня: Лучшие моменты в группе — это когда приносишь впервые песню, все пробуют ее играть, и вдруг из сырой идеи на твоих глазах получается музыка. Это мое любимое ощущение, я люблю его гораздо больше концертов. Хочется, чтобы этого было больше. Хочется писать песни, от которых сердце выпрыгивает из груди. Так что мечта — написать десять таких песен. Если о совсем уж глобальной мечте — написать сто таких песен. Как-то так.

Алексей: Моя творческая мечта — жить в Португалии на доходы от роялти.

Ю.Н.: Последний вопрос: чья же бабушка увековечена в названии? Спасибо!

Ваня: Если вы произнесете вслух название нашей группы, то поймете, что группа названа непосредственно в честь вашей бабушки, и никакой другой.

Яна: Спасибо за интересные вопросы!

Публикация siapress.ru — Надежда Макаренко, Юрий Нуреев

2017   Интервью
Ctrl + ↓ Ранее